— Боже мой, простите, — лепетала я, краснея и бледнея с очередностью в дыхание. — Я верну вам новые. Бабушка всегда говорит, что я растяпа.

Пашкина мама лишь опустила мне на плечо руку и ласково произнесла:

— На счастье!

Я замерла все еще с мыльной пеной на руках. Глядя на нее едва ли не слезящимися глазами.

— А будет оно?

— Ну разумеется, милая. — И вдруг она замахнулась и грохнула старенькую советскую чашку.

А потом протянула другую мне.

«Ну же, давай», — подсказывая взглядом.

Я неуверенно коснулась белого фарфора. Прошептала:

— Жалко ведь.

Она покачала головой.

Я улыбнулась, подняла руку и со всего маху, выплескивая боль, злость и поражение, разбила чашку об пол.

На шум прибежал Пашка, но так и застыл у порога, глядя на нас, безумно смеющихся, среди осколков посуды.

На крошечной кухне мы пили чай с вареньем. Плечи обволакивало теплым шерстяным платком. И мне очень реалистично удавалось притворяться, что я на своем месте, что я счастлива. И улыбаться, внося в этот дом чуть больше света и жизни. А еще радости.

Как-то раз, Леся сказала мне, что я на самом деле похожа на Солнце.

— Лесь, я ведь не рыжая.

И веснушек у меня ни одной нет. Даже на носу. Вон, посмотри.

— Ты не понимаешь, — отмахнулась она. — Это другое. Рядом с тобой теплее. Может поэтому все так хотят забрать себе хотя бы кусочек?

— Откусить и спрятать.

И мы рассмеялись.

А сейчас, сидя на стареньком табурете, я поняла, иногда другому человеку слишком холодно и согреть его может только чужая улыбка. И я улыбалась. Так, будто действительно была пламенем.

«Зажженный светильник не ставят под сосуд. Но на подсвечник, чтобы все входящие видели свет»*.

А еще у него никогда не спрашивают, сколько боли ему тот самый свет стоит.

Но разве это важно?

На прощание Пашкина мама подарила мне плед. Похожий на те, из которых шьют плюшевых медведей. В огромной квадратной упаковке из прозрачного полиэтилена. Я отнекивалась от него как только могла, но она была неумолима.

— В честь прошедшего дня рождения!

— Не нужно.

— Пожалуйста, ради меня!

Ну как я могла отказать?

В это время Пашка обнимал меня за плечи и я даже обхватила его свободной рукой за талию, в ответ. Возможно, в этом есть доля вины моего разбитого сердца, а ещё немного потрескавшейся гордости, но я даже согласилась как-нибудь встретиться с ним в городе, после каникул.

Может бабушка права, и люди на самом деле веками копили мудрость, которой я упорно не хотела следовать? В конце концов синицы не чем не хуже наглых самовлюбленных журавлей.

В общежитие мы вернулись уже в десять вечера. Вернее, я вернулась, а Пашка остался дома на выходные. Он усиленно порывался меня проводить, но я настояла, чтобы не выдумывал. В конце концов со мной был плед, так что я уже не чувствовала себя одинокой.