Из пятерых оставшихся только один Алиахмет Нурович попробовал выстрелить в ответ, сделал это неумело, но соблюдая киношную красоту телодвижений, словно бы отработанную перед зеркалом. Стрелял, несомненно, в отставного подполковника, потому что лейтенант был слишком хорошо укрыт телом более крупного охранника, и попасть в него навскидку было практически невозможно. Но и в Евсеева попасть было не легче, тем более что тот сам, высовывая из-за угла только руку и голову, стрелял навстречу и хорошо видел, как на него наставляется ствол. Поймать момент выстрела не так сложно, как это кажется необученному человеку. Вернее, его следует не поймать, а прочувствовать и в этот момент укрыться. Что отставной подполковник с успехом и выполнил. Пуля ударилась в стену коридора.

А Алиахмет Нурович, быстро вытерев с глаза набежавшую из рассеченной брови кровь, кинулся не вниз, где он, возможно, имел бы равные шансы на успех, а вверх, разрывая дистанцию и обгоняя охранников, которые только еще поднимали оружие, не понимая, в кого им стрелять. Но они все же выстрелили. Трое, потому что четвертый оказался без пистолета и предпочел попробовать догнать неожиданно быстрого на ногу Алиахмета Нуровича. И все три пули одна за другой ударили в широкую грудь охраннику, которого держал Велесов. Тут же и Велесов выстрелил. Только один раз. Но упали два охранника – уже подключился к схватке и Виктор Васильевич. Во второй раз лейтенант выстрелил, когда наверху уже распахнулась дверь, и четкий убегающий силуэт последнего из охранников стал похожим на стандартную тировую мишень «в полный рост». Охранник упал...

Лейтенант Велесов только отбросил нелегкое тело охранника, когда его уже обогнал скорый на решения подполковник.

– Алиахмета живьем брать, – на ходу крикнул Виктор Васильевич.

Лейтенант устремился вдогонку...

2

Это была самая трудная ночь для рядового Юденича за все полгода плена. И нравственно, и физически одновременно, хотя нравственное и физическое в его положении слилось в единое целое, и одно вызывало неприятные ощущения в другом. Все чувства смешались в нем. Естественное желание молодого организма, еще не атрофировавшееся полностью за полгода плена, гасилось мыслью о старческой фигуре женщины, никогда о своем теле заботы не проявляющей. Но фигуру он в темноте видеть не мог, а на грудь матери семейства, что так хило промелькнула в тусклом свете фонаря, даже руку предпочитал не класть...

Отказать ей Анатолий не мог. Во-первых, он и не хотел отказывать, потому что физиология все же свое брала, во-вторых, понимал, что такой отказ даже опасен, потому что оскорбленная женщина способна доставить ему много неприятностей и даже помешать побегу.