Расстёгнутая одежда послушно сползает с моего тела.

Увы, со связанными руками не особо-то и подёргаешься.

Теперь я могу только лягаться, но это в теории.

И я почти смиряюсь с тем, что сейчас произойдёт, но у Андрея другие планы.

Глава 24

… и акт половой

С запоздалой стыдливостью я мучительно переживаю то, как призывно выставлена моя грудь, увенчанная бесстыже торчащими сосками, на которые, словно издеваясь, падает свет от бра, подчёркивая матовый блеск бледной кожи.

Я пытаюсь отползти от освещённого участки постели, но, подозреваю, что таким образом добавляю лишь пикантности зрелищу.

Но Зарецкому мало этого.

Босс хочет шоу.

Когда я вижу, как он из-под подушки достаёт заранее приготовленную ночнушку, я по глупости не возражаю. Мысль моя проста: дырявенькая одежонка лучше, чем никакой. Правда, не очень понятно, как Андрей будет её на меня напяливать, руки-то у меня привязаны к кровати.

И тут я осознаю, почему Зарецкий, собственно, босс.

Походу, пока я провожала гостей, искала пути отступления и прятала голову в песок, надеясь и рыбку съесть, и на член не сесть, генеральный всё продумал.

Всё предусмотрел.

Стратег, чёртов!

Оказывается, ткань сорочки ничем не отличается от старой бабушкиной авоськи, в которой она до последнего хранила лук, и растягивается эта крупная сетка достаточно для того, чтобы надеть её на меня снизу.

И Андрей, пользуясь тем, что я по жизни тормоз, так и поступает.

Пока я хлопаю глазами, не чуя подставы, продевает мои ноги в подол, а потом медленно, очень медленно начинает раскатывать по мне дьявольскую сетку.

И кажется, его интересует не конечный результат, а процесс.

Так меня ещё никогда не одевали.

— Пошутили и хватит. Давай я извинюсь, если сделала что-то не так… — торгуюсь я, осознав, что дело пахнет керосином. От того, что творит Андрей, мне становится очень жарко, очень влажно и почти невозможно дышать.

Но мои слова полностью игнорируются.

Зарецкий даже не смотрит мне в лицо, он медленно растягивает по мне сетчатое безобразие, любуясь в неярком свете тем, как эластичные шнуры, повинуясь его рукам, слегка впиваются в моё тело.

Когда ему кажется, что ткань застряла на моих бёдрах, он, недолго думая, склоняется надо мной и, обдавая горячим дыханием, впитывающимся прямо в нутро, подцепляет сетку зубами и подтягивает её, не отказывая себе в удовольствии провести языком по коже.

Колени начинают дрожать, но самый ужас начинается, когда таким же способом тряпку надевают мне на живот.

А потом на грудь.

Я бы и подумать не могла, что это на меня так повлияет.

Зарецкий ещё не прикоснулся ко мне там внизу, а я чувствую, что мои родные трусики уже мокрые.

Андрей ладонями расправляет этот невод на груди, не забывая сминать отяжелевшие полушария.