Улыбалась, обнималась, задавала вопросы на отвлечённые темы. И чувствовала пустоту. Интересно, какая же жизнь была у Полины, если никто из присутствующих так и не признал подмены. Знал ли кто-то её ближе, чтобы распознать подмену? Замечали ли её?

Ехали мы домой также безмолвно. У меня кружилась голова. И я уже точно знала: чтобы ни сказала, всё это будет принято Акуловым в штыки.

Дома босс уселся в кресло в гостиной и включил настольную лампу. Уютный свет разлился вокруг. Но наши лица частично скрывала темнота.

Я кожей чувствовал на себе его взгляд. Только я не могла понять, что он выражал.

— Я не буду извиняться. При всё моём уважении к вам, Михаил Александрович. Ваш дядя меня оскорбил. Он предлагал… предлагал, — я обратила внимание на то, с какой силой и яростью Миша сжал подлокотники.

Встала ближе к источнику света.

— Он предлагал мне спать с ним за деньги, за контракт, — набрала воздуха в лёгкие, — так же точно, как вы спите со мной.

Босс вскочил и тоже вступил в полоску света, который осветил его лицо. Бледное, губы сузились в тонкую линию.

— Ты себе так представляешь, что между нами происходит? — спросил он.

— А как мне это представить? Просветите, — я подошла ближе, но не решилась на тактильный контакт.

Он тяжело вздохнул.

— Ты слишком многое хочешь, — глухо проговорил Михаил Александрович.

— Заметьте, не я это сказала, — я улыбнулась одновременно, про себя отметив, как уголки и его губ поползли вверх.

Уже ставшим привычным для меня движением, сгрёб меня в свои объятия и посадил на стол перед собой, нависнув. Слишком близко. Опасно. Горячо. Меня бросило в жар.

— Не то, что ты себе воображаешь, Волкова, но и не то, что представляет мой дядя, — пространно произнёс Михаил.

— Что мне позволено воображать? — насмешливо спросила, бросив в его сторону взгляд-шпильку.

— Ты и понятия не имеешь, что происходило и сейчас происходит. Какова подоплёка всему, что сейчас происходит... Что на кону... И что будет, если никто из нас не исполнит свои обязательства... Дай мне время… — последнее предложение было сказано таким бархатистым голосом, что я ощутила, что начала рассыпаться на осколки.

— Время для чего? — ему удалось пробить мою броню.

Акулов мрачно вздохнул.

— Не мытьём, так катаньем, м, Волкова?

— Я хочу знать, потому что я начинаю в вас влюбляться...

— Нет, — он мотнул головой и отступил на шаг.

— Но я…

— Ни тебе, ни мне это не надо.

Я сейчас себя так корила за то, что с моих губ так неловко, нелепо сорвалось признание. А ведь я и для самой себя только что в мыслях призналась. Я привязалась к нему. За короткое время, несмотря на всю его холодность.