В данную минуту я не способна трезво мыслить, веду себя словно истеричка, но мне нужно на воздух. Срочно. Прямо сейчас.

— Лера, прошу, успокойся. Давай поговорим, — его голос звучит негромко, виновато, хрипло.

Я резко замираю после его слов. Напрягаюсь.

— Поговорим? — шиплю я. — Поговорим? — мой голос срывается на высоких нотах. Я ничуть не забочусь, что нас может кто-то услышать. — О чем, Леонов? О том, как три года назад ты выкрикивал мне в лицо обвинения, что мой отец заставил бедного мальчика делать все не по своей воле? Поговорим о том, как ты меня ненавидел и всю мою семью? Хотел поскорее от нас всех избавиться? Да так сильно, что теперь расхаживаешь здесь, занимая должность главы безопасности? Об этом ты хочешь поговорить?

Я тяжело и часто дышу. Вспышка гнева уходит так же внезапно, как и появляется. На ее место приходят опустошение, разочарование и усталость.

— Отпусти меня, — говорю уже спокойно и дергаюсь.

Но Леонов меня будто не слышит.

— Я не ненавидел тебя, Лер, — выдыхает мне в макушку, прижимая к себе еще ближе. — Просто вспылил и вывалил на тебя кучу дерьма. А исправлять было поздно.

— Исправлять было нечего, — невесело смеюсь я, замерев.

Я чувствую, как и его грудь вздымается так же часто, как и моя. Какое-то время мы так и стоим. Если посмотреть на нас со стороны, можно подумать, что мы влюбленные, которые наслаждаются близостью друг друга. Но это не так.

— Ты же не просто так оказался рядом с домом, где проходила вечеринка? — спрашиваю я, вспоминая, как несколько ночей назад я чуть не попала под колеса машины Давида. — Ты знал, что я там, да? Следил за мной? Выполнял поручение отца?

Давид не отвечает.

— Ну конечно, выполнял, — качаю я головой.

Привкус горечи во рту возвращает меня в реальность.

— Я ухожу. Улечу послезавтра обратно. Так что ваши семейные посиделки никак ко мне не относятся.

Предпринимаю еще одну жалкую попытку освободиться. И в этот раз мне удается. Но я отчего-то не спешу бежать.

— Лера, — растягивая мое имя, устало обращается ко мне, — все предельно серьезно. Вернись, пожалуйста, обратно. Это касается и твоей безопасности, — строго, словно родитель, говорит он.

— Верни мне Илью, и я улечу. У меня нет желания оставаться ни в этом доме, ни в городе, ни в стране. Особенно если придется лицезреть на каждом шагу твое лицо.

Я наконец-то нахожу в себе смелость развернуться к нему и прямо встретить его взгляд.

Меня захватывает в водоворот его черных зрачков, которые сейчас заполоняют почти всю радужку. Он напряженно всматривается в мои глаза, челюсти плотно сжаты, на висках пульсирует венка."

"— Вернись ко всем, — он говорит негромко, скорее всего, чтобы мои родные не услышали наш разговор, но при этом таким тоном, что ослушаться почти невозможно.