Дед покачал головой, и Зиганшин решил быстро его дожать:

– Слушай, ты думаешь, у матерого зэка будет достойное погребение? Ага, сейчас! В лучшем случае пойдет на пособие для студентов, а потом в биологический могильник. У него же нет никого родных, и хватится его только участковый, когда явится с очередной проверкой. А не найдя дома, вздохнет с облегчением, свалил и свалил, воздух чище будет.

– Все равно нехорошо…

– Да блин, он уже умер! Вызвав полицию, ты его не оживишь, а садиться в тюрьму ради того, чтобы он лег не в землю, а в ванну с формалином, лично я смысла не вижу.

– Слава, а ты считаешь, я был прав?

– Ну конечно! Давай уже начинать, а то утро скоро. Фрида проснется… Кстати, если сомневаешься, вот тебе знак свыше. Если бы Господь хотел, чтобы ты признался, он бы разбудил твою внучку и сделал так, чтобы она все увидела. Тут уж пришлось бы признаваться, Фрида и лжесвидетельство – две вещи несовместные.

Они взяли два больших мешка для мусора и упаковали тело. Нож Зиганшин решил не вынимать, но тщательно протер рукоятку от отпечатков на всякий случай.

Открыв все двери, Лев Абрамович встал в подножие лестницы, чтобы преградить путь Фриде, если та вдруг решит спуститься к ним, а Зиганшин вытащил тело в сад.

Совсем распогодилось, ночь казалась ласковой и теплой, а черное небо было сплошь усеяно звездами, и виднелась даже широкая полоса Млечного Пути. Луна, тревожная и яркая, светила где-то в стороне, и Мстислав Юрьевич подумал, жизнь в глухомани определенно имеет свои плюсы. На десять километров в округе не найдется ни одного свидетеля. На всякий случай он осмотрелся и, прежде чем подогнать машину к участку Льва Абрамовича, прошелся по деревне. Нет, все тихо, дома стоят пустые, некоторые даже с заколоченными ставнями."

"Выпустив собак к себе во двор и шепотом извинившись перед ними за вынужденное заточение в машине, он въехал к соседу.

Прежде чем погрузить тело Николая в машину, Зиганшин надел на него еще пару пластиковых мешков и загерметизировал стыки скотчем.

После короткого совещания решено было захоронить Реутова на его же участке, в сарае.

В лесу темно и нехорошо из этических соображений, а на своем участке – это почти могила. И если вдруг кому-то по странной случайности придет мысль гулять среди ночи по окрестностям, он не увидит, чем занимаются в сарае злоумышленники.

Как ни был Мстислав Юрьевич уверен в успехе операции, все же поостерегся оставлять следы протектора возле реутовского дома, встал на шоссе, и оставшиеся пятьдесят метров до сарая тащил труп на себе, чувствуя, как намокают джинсы в высокой траве. Лев Абрамович освещал ему путь фонариком, готовый при малейшем шорохе погасить его.