Короля с невестой у открытых дверей встречал старенький священник. Обветренное лицо его было покрыто морщинами, глаза выцвели, как бывает у тех, кто всю жизнь живет на море и всматривается в сияющий горизонт, но спина была прямой, и руки, которыми он благословлял гостей, - крепкими.

В белой часовне перед небольшой статуей змееногого Белого Целителя, покровителя страны и династии, леди Шарлотту Кембритч, графиню Меллисент, и его величество Луциуса Инландера назвали супругами. Король был сух и невозмутим - а вот графиню от обрядного речитатива, далекого и ровного гула моря и свиста ветра в узких окнах святилища все же пробрала нервная дрожь, которая закончилась, когда ее дрожащие пальцы почти до боли сжала крепкая рука. Луциус защелкнул у нее на запястье традиционный брачный браслет Инландеров в виде кусающей себя за хвост змеи, подождал, пока супруга сделает то же самое и с несвойственной ему мягкостью прижал леди Лотту к себе, целуя. Священник деликатно отвернулся

- Я все исправлю, - пообещал король, внимательно глядя ей в глаза. - Веришь, Лотти? Инлием клянусь, исправлю.

- Ты уже клялся, - прошептала она без упрека. - Не нужно, Луциус. Просто будь со мной. Я все вынесу, только не оставляй меня больше.

- Никогда, Лотти, - пообещал он уверенно. - Никогда.

Виктория вернула их домой и осталась дожидаться монарха в гостиной. Афишировать тайный брак не стоило, и новобрачные сняли с себя браслеты, сложили их в шкатулку, чтобы надеть через год, на официальной церемонии. Его величество, несмотря на стремительно приближающийся завтрак, королевские обязанности и прочие важные вещи, все оторваться не мог от супруги - то сидел, курил свои сладко пахнущие сигареты и смотрел, как она переодевается в домашнее платье, то целовал ее и с нежностью прижимал к себе, и слова признаний, неловкие, немного высокомерные, очень странно звучали в устах этого сухого человека.

- Я бы хотел провести этот день только с тобой, Шарлотта, - сказал он, когда времени оставалось совсем немного. Они стояли у окна, прижимаясь друг к другу, а за окном наконец-то сквозь туман начало пробиваться зимнее солнце. - Но не могу. Вечером приду к тебе, отпразднуем.

- Я все понимаю, Лици. Иди в свой ужасный кабинет. Иди же, - вопреки строгому тону, леди Шарлотте хотелось улыбаться, и чувствовала она себя неприлично, невозможно молодой. И, вопреки своим словам, тоже не хотела его никуда отпускать. Его величество словно не слышал ее - рассеянно гладил по спине и курил.

- Ты - моя жена, - проговорил он, наконец. - Я так спокоен сейчас, Лотти. Мне кажется, я никогда не был так спокоен. Люблю ощущение, когда я все сделал правильно.