«Так хочется пить, – пишет она. – Пожалуйста».

Медсестра смачивает ее рот мокрым тампоном, хмыкает и посмеивается, когда мама просит вместо воды смочить тампон в «Маунтин Дью». Я не думаю, что она шутит, но когда говорю об этом медсестре, та отчитывает меня.

– Это будет плохо для нее. Разве вы не хотите, чтобы она поправилась? – Это заставляет меня замолчать."

"После того как суета со сменой постельного белья и чисткой зубов заканчивается, мы с мамой снова остаемся одни. Я сажусь, и она смотрит на меня, прищурившись.

«Плакал», – пишет она на планшете.

Вот черт! Мои глаза все еще красные от слез из-за Зенни в столовой.

– Я в порядке, обещаю.

Она хмурится.

«Из-за меня?»

Я провожу руками по лицу и издаю слабый смешок. В последнее время я так много плакал, что все как-то смешалось воедино.

– Ну да, потому что ты здесь, – отвечаю я, а потом не собираюсь ничего больше говорить, честно слово, не собираюсь, но особенность разбитого сердца в том, что оно становится единственной темой, о которой хочется думать и говорить. Каким-то странным образом эта боль – единственное, что ты хочешь чувствовать. Поэтому я выпаливаю: – Вообще-то… ну, была одна девушка.

Это сразу же вызывает у нее интерес.

«Девушка????» – Она несколько раз подчеркивает это слово на случай, если я не оценю ее рвения.

– Да. Но я все испортил, мам. Я больше чем уверен, что теперь она ненавидит меня всей душой.

«…»

Она на самом деле пишет на планшете многоточие, жестом давая понять, чтобы я продолжал рассказ.

– Ты уверена, что хочешь это услышать? Это не очень подходящая для мамы история, и к тому же думаю, что играю в ней роль плохого парня.

Она пишет:

«Расскажи, все равно по телевизору повтор про домики-прицепы на колесах».

И я смущенно рассказываю. Рассказываю ей, как мы с Зенни познакомились на благотворительном вечере, и хотя мама, кажется, удивлена, что эта девушка – Зенни, тем не менее она выглядит задумчивой, как будто уже представляет нас двоих вместе. Я пытаюсь избегать любых намеков на то, что мы занимались сексом, но мама закатывает глаза всякий раз, когда я уклоняюсь от ответа.

«Как, по-твоему, ты попал на этот свет?» – в какой-то момент пишет она.

– Фу, мам, фу.

Я рассказываю ей, как после всего лишь одной ночи с Зенни я понял, что попал, что хочу ее, и как это желание переросло в любовь, и в то же время я обнаружил, что незаметно превращаюсь в человека, которого едва знаю. Человека, которого не заботили деньги. Человека, который впервые работал в приюте и начал замечать настоящую, бесконечную нищету в окружающем его мире. Человека, который чувствовал несправедливость.

Человека, который был готов посмотреть Богу в лицо, если бы Бог только обернулся.