Жизнь виделась чистым холстом, на котором он, буддист Данила, снова рисовал водой. Не ради результата, а только во имя процесса. А процесс был – новый дом, новые люди, новые ощущения, новые шмотки, новая челюсть…

Старик улыбнулся во весь рот, и солнце сквозь проталину на потном рисунке иллюминатора скользнуло по керамическим зубам перламутрово-розовым фломастером.

Часть 3

Глава 23

Вертухай

– Так я много о тебе не знаю? – Хуан с Анатолем, как всегда, коротали зимние вечера за бутылью самодельного вина в непрогретом доме испанца.

– Да я сам многого о себе не знаю, – отвечал генерал.

 – Иногда не понимаешь, почему тебе был послан именно этот преступник, а не иной. Почему одного ты просто чуешь, как лис чует мышь под снегом, а логику другого не можешь понять никак.

– Выходит, Рафаил, в честь которого вы, русские, назвали ни в чем не повинный остров, твой знакомый? Ты его упек в тюрьму?

– Я… – Красавцев чесал ногой в шерстяном носке пузо дремавшего Хосе. – Только вот выяснилось, что если б не это чудовище, я не женился бы на Олеське.

– Да ладно…

– А связующим звеном между нами стал ее отец – муж Батутовны…

– Он же давно как помер, когда вы познакомились!

– Вот такая херня, брат! И еще невообразимее – истоком всей истории оказался мой отец!

– Вечер перестает быть томным, так у вас говорят? – Хуан подпер подбородок кулаком и приготовился к интеллектуальной закуске под виноградное пойло самого загадочного генерала в его жизни.

* * *"

"Работая надзирателем, Алтан Оболенский испытывал целую гамму эмоций. Это и превосходство над теми, у кого не дрогнула рука всадить нож в спину себе подобного или задушить его проводом.

И чувство страха, что сейчас в автозаке [14] начнется бунт, а его порежут на мелкие кусочки. И зависть к людям, которые смогли угодить собственным Бесам, дали им волю, напоили кровью, накормили человеческим мясом. В общем, Алтан ненавидел зэков и одновременно бескрайне их уважал.

В тот год он часто в составе конвойной роты сопровождал одних и тех же заключенных – возил из колонии на стройку жилого комплекса и обратно. В компании из десяти зэков был один – узкоглазый, но с огромными черными зрачками; покрытый рытвинами оспин, как рваным одеялом; беззубый, кашляющий кровавыми сгустками.

Страшный настолько, что Бес Алтана под его взглядом становился маленьким Бесенком и просился на ручки. А смотрел узкоглазый на него часто и пристально, будто пытаясь на расстоянии установить контакт, передать какую-то мысль.

В один момент, из клетки внутри крытого грузовика, он вытянул руку и бросил в сторону Оболенского заслюнявленную, свернутую в трубочку бумажку. Алтан, сидящий по другую сторону решетки, поднял ее и оскалил зубы.