Камень, казалось, крошился, как сухая вафля, заполняя ломким скрежетом все пространство, фигура становилась четче, пока не превратилась в запыхавшегося агронома. Он вскочил на небольшую лесенку между откосом и платформой и замер на верхней ступеньке.

– Этот тут зачем? – Алтан страшно вращал глазами.

– Палашенька, – прохрипел Данила Константинович, подходя ближе. – Не уезжай, Поля…

Над железнодорожным полотном нехотя, словно по будильнику, вставало солнце. Пробивалось сквозь туманную пелену, стягивало пуховое одеяло и лениво являло себя миру. В тот день оно было огромным, пламенным, бутафорским. В хорошем театре сказали бы, что художник перестарался, добавил слишком много розовой мякоти и оранжевых всполохов на и без того огненный диск. По другую сторону неба заблестели неровные, как кардиограмма сердечника, контуры тайги. Рельсы отразили восход и до горизонта стали ярко-красными, будто сами рождали свет.

– Не уезжай, Полюшка, – сухим горлом, словно забитым гравием, попросил агроном.

Солнце вдруг заинтересовалось этой сценой и осветило, нет, буквально влезло в слезы на его щеках. Они преломили лучи разнообразно, как отшлифованные ювелиром фианиты, и засверкали на тусклой, с большими порами коже щек.

– Данюшка!

Пелагея сбросила с себя тюки и кинулась ему на шею. Агроном, суетливо роясь в кармане и целуя ее варежки, достал серебряное колечко. Учителка зубами стянула свою рукавицу, подставив безымянный пальчик. Данила неуклюже тыкал кольцом вокруг да рядом, но никак не мог попасть. Кисти его, без перчаток, окаменели и не желали слушаться.

– Да вы совсем охренели, что ли? – заревел Оболенский, изрыгаясь матом, как переспелый инжир семечками.

Он тоже сбросил с плеч мешки утвари и тряпья, в секунду оказался рядом с голубками. Огромной пятерней врезал агроному по шее, а заодно – и по щеке своей женушке. Парочка раскрошилась, рассыпалась по перрону. Пелагея упала, влюбленный Данила не просто рухнул – отлетел к краю платформы. Колечко звякнуло о щербатый асфальт и вместе с лучом вовлеченного в драку солнца покатилось, побежало и шмякнулось в камни между пылающими рельсами. В этот момент воздух треснул от гудка поезда, который, приближаясь, пытался перебить своими фарами восставшее над горизонтом светило."

"Палашка вскрикнула, забыла об агрономе и начала метаться взад-вперед, собирая манатки. Алтан кинулся за ней. Сигналя и тормозя, состав долго тянулся через короткий перрон. Чета Оболенских, не вспоминая о том, что было минуту назад, вслух считала вагоны.

– Восьмой за платформой! – заорала Палашка, и они кинулись по направлению к шаткой лестнице. Сбежав вниз, захрустели щебенкой, пытаясь уловить раскрытую дверь.