Часто подходила к шкафу в их отсутствие, брала какой-нибудь клинок, долго рассматривала его, оценивала вес, прилаживала руку и делала медленный театральный жест – погружала острие в грудь. Конечно, невзаправду, понарошку.

Но радость оставила ее. Оставила, казалось, навсегда. Олеське неинтересно было вставать по утрам, неинтересно ложиться спать. Работа в школе осточертела, успехи сына перестали удивлять. Ходила к врачу, делала тест на депрессию – оказалось, зашкаливает. Пила таблетки, от которых голова заполнялась изнутри монтажной пеной, а руки и ноги не слушались. Выбросила в унитаз – стало легче, пена сделалась жиже и самопроизвольно испарилась.

Но радость не возвращалась. Сын окончил школу, поступил в институт, твердил об армии. Муж купил дом на другой стороне Волги. Любовник был пресным и жадным. Шкаф нависал, давил, перекрывал кислород. И вдруг – она точно помнит это утро – такая же златоглазка вертелась на потолке – Олеська вскочила и поехала к мужу в деревню. Да просто чтобы не видеть этот шифоньер. А там оказался какой-то чудак с потрепанной гитарой, какие-то лисы, какие-то кошки, какие-то непромытые банки маминых заначек, грязные окна, липкие полы…

И, что немыслимо, радость пряталась именно там. Сидела себе, развалившись, в беседке, нагнетала воздух из старого вонючего сапога в самовар и выливалась в чашки прозрачным, зеленым, как крылья златоглазки, кипятком, настоянным на молодых земляничных и смородиновых листьях.

Что было потом – не умещалось в сознании. Наивная детская любовь испанца, вечно пахнущего влажной звериной шкурой. Смертельно больная, в ранах и струпьях, истерзанная любовь Рафа Баилова. По сравнению с чувствами мужа обе эти истории казались Олеське какими-то подлинными. Нежность Хуана была слезинкой талантливо ограненного бриллианта, попадающего прямо в яремную впадинку на шее. Страсть Рафа – тяжелым ожерельем из десятков рубинов, больших и малых, в каждом из которых стояла кровь – где капля, где сгусток, а где просто плескалась добрая ее порция – из разорванной артерии, вены, капилляра – на любой вкус, на любую степень солености, горечи и горя. Это ожерелье тяготило, клонило к земле, но в то же время короновало, делало царицей, богиней.

Она не знала, какую любовь ей выбрать. Да никто и не предлагал ей выбора. Никто не клялся остаться с ней навсегда. Испанец был женат на русской природе с ее пташками, букашками и зверьками. Раф – на свободе, с лютым холодом каменных лежанок, с убитой и тут же сожранной дичью, с ненавистью к людям.

Где-то посередине был муж. Единственный из них, имеющий штамп в паспорте с ее именем и фамилией. Подаривший богатую жизнь, красавца-сына, кучу ювелирного барахла.