В их дворах на каждой лавке и табуретке стояли снятые с огня кастрюли и тазы с булькающей бордовой гущей, а нежнейшая бело-розовая пенка, снятая шумовкой, заполняла всё остальное – тарелки, чашки, банки. Воздух над островом был плотным, сладким, чарующим и чувствовался с середины Волги, где катера или гидроциклы делали разворот от мегаполиса в сторону зеленых берегов.

В тот день Хуан потянул Олесю в самые дебри, в места, которые знал только отпетый следопыт. На окраине леса, ближе к каменоломням, расстилались такие нетронутые земляничные поля, что казалось, будто Господь развязал простыню с карминовым порошком и высыпал его на землю. Пушистые полосатые шмели с крыльями из тончайшей слюды волокли свои брюшки, перетаскивая пыльцу с оставшихся, еще не зачавших плоды цветков."

"Олеська легла на траву, в которой прятались розетки с резными листьями, и тут же вскрикнула. Ее белое ситцевое платье мгновенно напиталось кровью раздавленных ягод. Хуан тоже повалился рядом, и вместе, катаясь по земле, они мгновенно превратились в сладкие пирожки начинкой наружу. Лежа на спине, просто свернув набок шею, Олеська губами срывала с кустов сладчайшую землянику. Испанец следовал ее примеру, перемазав щеки, подбородок и лоб алой кашей с черными капельками семян. Рафик носился рядом, высоко подпрыгивая, то ли играя с цветами, то ли слыша под кусточками возню мышей-сладкоежек.

– У тебя клубничные брови и клубничные губы, – шептал Хуан, подкатившись к Олеське на расстояние одной ягодки. – Ты пахнешь очень призывно, а это опасно для особи любого вида. Могут сожрать дикие звери.

– Что же делать? – удивлялась Олеська.

– Я должен тебя облизать, как это сделал бы Рафик. Когда от моей одежды и кожи тянет чем-то чуждым, он начинает умывать меня языком.

– Не оправдывайся, облизывай, – смеялась ягодная красавица. – В каких еще райских кущах ты отведаешь такое угощенье.

Рафик никогда не видел своего хозяина рычащим, рвущим на себе одежду, сдирающим неподатливый ремень. Лис сел на задние лапки и внимательно наблюдал, как люди, дающие ему на завтрак сырую курочку, запускающие свои пальцы в его густую шерстку, могут вести себя столь странно, нелепо, бешено.

Совершенно не обращая на него внимания, они превратились в хищников – выли, кричали, плакали, метались по траве. Зоолог сменил запах, он стал мускусным, неродным, неприятным. Этот запах проникал в его подругу, и она стонала, не то от удовольствия, не то от боли.

Рафик помялся на месте, погонял за своим хвостом, потявкал, призывая к собственной персоне, но так и не смог отвлечь друг от друга безумных людей. Вдруг что-то зашелестело неподалеку, потянуло порохом и металлом.

Лис обернулся. Оказывается, он не один наблюдал за агонией земляничной пары.