Потому что преподобный Таккер, оценив вызванные мною разрушения — от амбара почти ничего не осталось, — справедливо рассудил, что мне стоит научиться контролировать свой дар, чтобы случайно никого не пришибить.

Но так как обучать меня мог лишь один человек на острове — на Чаверти других магов не водилось, — он тоже выдвинул встречное условие. Потребовал, чтобы я ходила в школу, как обычные дети на острове.

И преподобный, скрепя сердце, все же мне позволил, но приказал молиться каждый вечер по часу во искупление своих ужасных грехов.

Несмотря на мои старания, обуздать свой дар, а также научиться им пользоваться по собственному желанию у меня не вышло. Подобные магические всплески происходили еще два раза — когда я испытывала крайнюю степень возмущения от творящейся несправедливости.

Один раз в общине — тогда разнесло не только амбар, но еще и сарай с мельницей, а заодно засыпало досками и обломками балок приспешника отца Таккера, любившего лупить девочек кнутом.

Джон Хамсри выжил, но руки ему переломало знатно, так что кнут с тех пор он больше не держал.

Во второй раз — когда меня окружила банда Тукана. После школы я не спешила возвращаться в деревню. Бродила в одиночку по окрестностям, и они решили…

Что бы тогда они ни решили, в тот раз все тоже выжили, и с тех пор я пользовалась их уважением. Одно время Тукан даже хотел, чтобы я присоединилась к банде, но мне с ними было не по пути.

Вот и Мэри прекрасно понимала, что заставить меня что-либо сделать силой не получится. Еще немного посмотрела — полными ненависти глазами, — затем развернулась и убежала.

Наверное, жаловаться своему отцу.

Я же направилась к выходу.

Прогнала глупую мысль сбежать — дверь открыта, за мной никто не следит!

Но раз драконы спустились аж с Летающих Островов — подозреваю, впервые за всю историю Чаверти, — то меня найдут везде, где бы я ни пряталась. Метка выдаст.

Поэтому я отправилась навстречу своей судьбе.

Шагала мимо хозяйственных построек и редких домов по направлению к центру деревни, думая о том, что в общине мало кто получал дозволение жить отдельно, если только жрецы и приближенные отца Таккера. Зато имелся трехэтажный особняк в центре деревни, в котором преподобный устроился вместе с дочерью, и это было самое высокое строение общины.

Даже выше церкви.

Другие Таккеры ютились в двух Длинных домах — женском или мужском, — а семьи уединялись, задергивая шторы вокруг своих кроватей.

Вскоре за мной потянулись остальные жители общины — сегодня никто не работал. Шли молча, и на лицах было написано сочувствие. Один лишь Хамсри — тот самый, которому переломало руки, — с ненавистью заявил, что я жила дурно, вот и помру точно так же.