Если ему, Эрагону, предстояло всю оставшуюся жизнь про­вести у него в рабстве, то он хотел бы, чтобы прежде Галь­баторикс осознал, какое преступление он совершил, осоз­нал полностью и до конца.

Когда магия начала действовать, Эрагон почувство­вал, что Умаротх и остальные Элдунари почти полностью переключили свое внимание на него, одновременно пыта­ясь сдержать мысленный натиск принадлежащих Гальба­ториксу драконьих душ и разумов. Сотни лет безутешного горя и гнева сделали свое дело, и бывшие драконы, как бы сплавив свои мысли с мыслями Эрагона, стали постепен­но изменять суть созданного им заклинания, углубляя его, расширяя, добавляя ему новый смысл, и оно стало значи­тельно мощней и обширней, чем он того хотел.

Это заклинание теперь должно было не только доказать Гальбаториксу, что вся его жизнь, все его действия были неправильны», но и заставить его пережить те чувства, как плохие, так и хорошие, какие он вызывал у других с момен­та своего появления на свет. Заклинание получилось куда боле сложным, чем все те, которые Эрагон смог бы создать сам, так как заключало в себе куда больше, чем был спосо­бен воспринять один человек или один дракон.

Каждое Эл­дунари внесло свою лепту в эти чары. Сумма этих вложений привела к созданию таких чар, которые охватили своим воздействием не только всю Алагейзию, но и простирались далеко в глубь времен, завершаясь в той точке, когда ново­рожденный Гальбаторикс издал свой первый крик.

Это было, как представлялось Эрагону, самое великое произведение магического искусства, какое когда-либо создавали драконы. А он лишь послужил для них послуш­ным инструментом. И оружием.

Сила Элдунари хлынула в него, как воды океана, и Эрагон почувствовал себя жалким, хрупким суденыш­ком.

В какой-то момент ему показалось, что у него просто кожа лопнет, не выдержав этого невероятного напора, этого потока мысленной энергии, проводником которой он сейчас являлся. Если бы не Сапфира, он бы тут же мгновенно и умер, полностью исчерпав свои силы и не в силах справиться с ненасытными требованиями разбу­женной драконами магии.

Вокруг, казалось, померк даже свет беспламенных светильников. В ушах у Эрагона звучало эхо тысяч голо­сов — невыносимая какофония боли и радости, отголоски которой доносились до него как из настоящего, так и из да­лекого прошлого.

Морщины на лице Гальбаторикса вдруг резко обозна­чились, а глаза странным образом выпучились так, что буквально вылезали из орбит.

— Что ты натворил? — спросил он каким-то пустым на­пряженным голосом и отшатнулся, прижимая к вискам стиснутые кулаки. — Что ты такое сделал?

И Эрагон с огромным усилием ответил:

— Заставил тебя понять.

Гальбаторикс уставился на него с выражением пол­нейшего ужаса.