— Я кушать хочу!

— Писать и водички, — усмехнувшись, продолжает список Кристина. И когда я подрываюсь с места, чтобы разбудить повара, мотает головой. — Ночью никто ничего не ест, Лиза. Дождись завтрака. А водичка у тебя на тумбочке. Горшок в туалете. Сама справишься?

— Нет, — печально вздыхает малышка.

— Хочешь, провожу? — спрашиваю примирительно.

— Нет! Я хочу с мамочкой! — чуть не плача, заявляет Лизавета. Ну, точно, как Аня в свои четыре года.

Папины дочки прям одинаковые!

Хватило бы сил воспитать из мелкой нормального человека. Старшая красавица выросла овощем. Ничего ей не надо. Только спать целыми днями и смотреть сериалы. Даже тряпки не особо интересуют.

Как она вообще умудрилась найти мужика? Ума не приложу…

— Или со мной, или сама, — предупреждаю малышку, стараясь быть строгим.

— Нет, я спать хочу. С мамой, — тянет Кристину с кровати за руку. — Ну пожалуйста, мамочка…

— Пойдем уже, — вздыхает жена, вставая. На автомате отбрасывает назад длинные светлые волосы. Обычный, ничего не значащий жест. А мне крышу рвет даже от него!

— Возвращайтесь скорее, — бросаю вслед."

"Знаю-знаю, дети не должны спать с родителями. Сам же презрительно морщился, когда друзья — тот же Ярик Торжецкий — рассказывали, как дети приходят к ним поваляться.

Вслух не говорил, конечно, но всегда считал это форменным свинством.

Не, ну на фига!

А теперь сам разрешаю ребенку улечься в свою кровать.

Шершнев, ты ли это?

Я! Я! К черту все принципы! Сейчас я даже помыслить не могу, что жена ляжет спать в другой комнате. Не хочу отпускать. Все. Точка.

Обернувшись, Криста кивает ошалело. Не спорит, но по напряженному взгляду заметно, что ей не очень нравится это решение.

— Нормально все, — дурашливо морщу морду.

И как только они с Лизой выходят из комнаты, подскакиваю к комоду. Достаю чистое постельное белье. Быстро перестилаю. Ребенок не должен даже приближаться к постели, которую перед этим усердно мяли родители. Вышвыриваю старые простыни в гардеробную. Прислуга потом разберется!

И вернувшись к кровати, придирчиво оглядываю свою работу. Криво, косо, но сойдет.

Впопыхах поправляю углы, быстрыми движениями разглаживаю морщинки на простыне.

Хорошо хоть без пододеяльника обошлось!

С непривычки еще сносно получилось. Когда вообще я заправлял белье? Наверное, в швейцарском пансионе, куда отец сбагрил нас с Ромкой.

Завалившись в постель, прикрываю глаза сгибом руки. Морщусь не от боли, а от досады.

Сколько мы там пережили в этом пансионе? И вспомнить страшно. Бились в открытую. Ставили на место всякую шелупонь, гадившую исподтишка. Ромке, как младшему, прилетало больше. Или все-таки мне? Драться-то приходилось за двоих!

Три года разницы в детстве — это огромная пропасть.