Не успела я до смерти испугаться, что Вишневецкий лежит и не шевелится, как тот, нелепо взмахнув руками, вынырнул из окровавленного сугроба.

Он судорожно хватал ртом воздух, отплёвываясь и откашливаясь от снега, но был жив. И, кажется, даже протрезвел в ту же секунду.

— Ты… Ты чуть не убил меня, чувак! — с потрясением прохрипел Алекс. — Ты… ненормальный! Хоть понимаешь, что я чуть не сдох? Рудная, муженек твой — вообще не норм, знаешь об этом?

— Закрой фонатан, придурок, — один тяжелый взгляд Вольфа заставил квохтающего Алекса замолчать, а затем пойти на попятный.

— Ладно, приношу свои извинения.

Черт знает, что на меня нашло, — пробормотал Вишневецкий. — Хотя знаю, это я от неожиданности. Ты умеешь удивлять, Рудная. У нас все от тебя в легком шоке. Ну что, мир, что ли?

Но Вольф проигнорировал его протянутую руку. Подхватив меня под локоть, он потащил меня к машине.

Глава 30

Лук прижаривался в сковородке со специальным покрытием. Все-таки хорошие у него сковородки. Да и не только сковородки, а вообще все в этом доме.

Отличное, дорогое, качественное…

Я влила еще немного воды, чтобы лук еще больше размягчился и стал совсем прозрачным.

— Лук, Ульяшка, надо томить, а не жарить, — приговаривала, бывало, тетка Параскева.

Я долгое время не понимала, как это — «томить», а потом научилась все-таки. Спасибо тетке Параскеве…

Ну вот, вспомнила тетушку — и слезы на глаза навернулись. Надо же. Я ни слезинки не проронила, пока резала лук, а теперь в голос разрыдаться готова.

Родное Ларюшино… Папа, Варька, Наталья Семеновна, тетка Параскева… Как-то они там?

Успокаивает, что, наверное, в любом случае лучше, чем я здесь.

Я и с готовкой-то затеялась только с одной целью — отвлечься.

Не думать о том, что произошло вчера. И не вспоминать жестокое, хладнокровное и потрясающе красивое лицо мужчины, с которым я, наверное, скоро буду делить не только кров, но и…

Постель.

Я сидела рядом с ним в машине в подаренной им шикарной шубе, распахнутой на груди. Казалось, что Вольф недоволен тем, что я помешала ему убить Алекса. Казалось, что ему ничего не стоит вот так же накинуться на меня, когда он…

Когда он будет принуждать меня к близости, а я не смогу быть податливой и мягкой. Буду брыкаться и кусаться.

Рваться и царапаться. Я не смогу принадлежать ему.

Этому чудовищу, монстру, который так запросто чуть не убил на моих глазах человека…

Больше всего на свете я боялась в эту ночь оставаться наедине с Вольфом. Перед моим мысленным взором продолжали стоять его жестокие и хищные глаза, когда он, играючи, одной рукой удерживал Вишневецкого.

Они словно светились в темноте.

Взгляд оборотня.

«Свят, свят, свят!», — сказала бы тетка Параскева. И перекрестилась раз десять, не меньше.

На мое счастье, Вольф в ту ночь ушел.