Появилась Ксюша с подносом, и я снова вздрогнул. Словно привидение вошло в комнату. Лариса продолжала светски улыбаться.

– Руки помыть не желаете? Ванная по коридору и налево.

Я посетил роскошное, отделанное шикарным кафелем и никелированными штучками помещение, вымыл руки и вернулся в гостиную.

– Вам с сахаром? – спросила Лариса.

– Один кусочек.

– Прошу.

– Благодарю.

– Конфеты?

– О нет, увольте, я не любитель сладкого.

– Сыр? Рекомендую рокфор, вот крекеры.

– Чудесный аромат, – сказал я, поднимая чашечку, – «Амбассадор»?

– Не люблю его, – поморщилась хозяйка, – кисловат. Это «Лавацца Оро».

– Никогда не пил.

– Попробуйте, и станете употреблять только его.

Я сделал глоток.

– Восхитительно!

– Пейте, пейте, – улыбалась Лариса, – Ксюша еще сварит.

Я опустошил чашечку и почувствовал сердцебиение.

– Однако, крепкий.

– Да, – кивнула Лариса, – настоящий мокко, надеюсь, у вас нет проблем с давлением?

– До сих пор не наблюдалось, – еле выдавил из себя я, ощущая головокружение."

"Честно говоря, так плохо, как сейчас, мне еще никогда в жизни не было. В ушах звенело, во рту пересохло, в глазах быстро-быстро мелькали вспышки.

– Что с вами? – обеспокоенно подалась в мою сторону Лариса. – Иван Павлович!

Я хотел сказать, что нет никакого повода для беспокойства, открыл рот, увидел, как бешено вертящиеся стены опрокидываются на меня, попытался увернуться, и наступила темнота.

Глава 26

– Иван Павлович, – донеслось издалека.

– Да, – хотел сказать я, но изо рта вырвалось мычание.

– Иван Павлович, – настаивал голос.

– Вава, очнись, – вплелось сопрано Николетты, – открой глаза.

– Иван Павлович, слышите? – гудел незнакомый дядька. – Ну же…

Я разлепил веки и увидел прямо над собой чудовищный голубой потолок, украшенный золотой лепниной.

– Где я?

– Очнулся, – взвизгнула Николетта, – безобразник, напугал всех!

– Что случилось? – бормотал я, оглядываясь вокруг.

Интересно, каким образом я очутился на кровати в этой совершенно незнакомой комнате, обставленной белой мебелью с золотым орнаментом, да еще абсолютно раздетый. Неизвестный мне мужчина спокойно ответил:

– Вам стало плохо, сильно подскочило давление, раньше были такие казусы? Вы гипертоник?

– Хотите сказать, что я упал в обморок, как институтка?

– Ну, сознание теряют не только истерические особы, – усмехнулся мужчина.

– Вава, – запричитала Николетта, – ужасно, ужасно. Ты мог умереть. Я бы выплакала все глаза, стоя на коленях у памятника, в дождь и снег. Нет, ничто бы не удержало меня от визита к тебе на кладбище.

Я попытался скрыть усмешку. Николетта уже нарисовала в уме образ безутешной матери, оплакивающей сына.

Однажды мои родители заспорили, где провести август. Меня оставляли с нянькой на даче, а сами хотели поехать отдохнуть.