Комната в коммуналке — Серегина, разведешься — и что? На улицу идти? Или к мамаше с отчимом в заводскую обшагу, втроем на семи метрах ютиться?

Помогла Аня Судакова, давняя подруга. Аня уже лет десять работала в ЖЭКе, знала все ходы-выходы, соображала, как дела делаются, и дала Нинке хороший совет. Очень скоро Нинка приватизировала комнату на себя — всего-то и надо было, что сунуть пьяному Сереге бумаги подписать (подмахнул не глядя, как миленький) да отнести знакомым девчонкам в регпалате по коробке ассорти. Потом Аня помогла превратить комнату в приличную однушку в том же районе. Правда, для этого Нинке пришлось родить. Она не хотела никаких детей, любила жить для себя, да и замуж во второй раз с ребенком выйти будет трудно. Но отдельная квартира того стоила.

С Серегой Нинка развелась еще до того, как родился Димка. Аня помогла все устроить наилучшим образом. С одной стороны, Нинка получала от Сереги алименты, с другой — квартиру ей выделили как матери-одиночке в обход очередников. Конфетами тут, правда, не обошлось, пришлось кое-кому заплатить, но тут уж ничего не поделаешь: как говорится, не подмажешь — не поедешь.

За год, что Нинка просидела дома с сыном, вечно орущий ребенок надоел ей хуже горькой редьки. Снова выйдя на работу, она была счастлива. Дополнительным поводом для радости служило то, что стерва-начальница перешла в другое ведомство, и теперь у Нинки был начальник-мужчина, немолодой, вежливый и понимающий. Зная, что у нее маленький ребенок, он и с работы ее пораньше отпускал, и за опоздания не ругался, и вообще не придирался. А когда весной Нинка лишилась алиментов (пьяного Серегу насмерть задавило машиной), выписал ей материальную помощь и сказал, что очень Нинке сочувствует и что она — героическая женщина, потому что и работает, и ребенка поднимает, да еще при этом выглядеть привлекательно умудряется.

Нинка очень волновалась, как бы теперь из-за этой истории с судом начальник не изменил своего мнения о ней."

"С самого начала заседания она все ломала голову, как бы так все обернуть, чтобы и судьица, и прокурор, и симпатичный пристав в наглаженной рубашке ее, Нинку, не осуждали, а жалели. Но так ничего и не придумала. Она очень рассчитывала на Всеволода Аристарховича. Он хорошо говорил, прямо все как надо. Но когда злобная судьица Всеволода Аристарховича выперла, Нинка сообразила, что придется отдуваться самой.

Умом она понимала, что разжалобить стерву-судьицу вряд ли удастся. Но поскольку давить на жалость — было единственной эффективной стратегией, известной Нинке, оставалось лишь попытаться проделать это в суде. Авось кривая вывезет.