Так много острой и пугающей правды есть в этих словах, идущих вразрез с любыми понятиями о человеколюбии, что я не сразу нахожусь с ответом. Особенно меня зацепила его последняя фраза.

— А ты знаешь? — от растущей тревоги, мой голос даже немного охрип. — Каково это — выгрызать право на жизнь?

И без того потемневшие глаза Саввы приобретают цвет чернил, но на губах играет легкая улыбка.

— Конечно. Ты ведь помнишь, что я создатель кровавой стрелялки.

Мне вдруг становится холодно и неуютно. Хочется залезть под горячую воду, выпить горячий чай, или с головой укутаться с одеяло, чтобы избавиться от послевкусия этого разговора. Наверное, это последствия вчерашнего стресса и мне все еще требуется время прийти в себя, так же как и Савве.

Поэтому я прошу:

— Полежи со мной.

Савва незамедлительно опускается рядом, прижимаясь ко мне всем телом, его рука ложится мне на позвоночник. Я вдыхаю сандаловый запах его влажного тела, промакиваю пальцем бисеринку воды, застывшую на его плече. Его мировоззрение меня пугает, но очевидно, недостаточно, чтобы оттолкнуть, потому что неожиданно мне становится хорошо. В своих рассуждениях о посторонних вещах Савва кажется мне суровым и чужим, но едва происходит соприкосновение наших миров — все меняется. Когда его руки обнимают меня, я перестаю думать.

— Расскажи мне что-нибудь о себе. Я ведь ничего о тебе не знаю.

— Ты знаешь, чем я занимаюсь и где я живу. Очевидно, что тебе интересно узнать о моей семье."

"Я больше не удивляюсь, как мастерски ему удается читать мысли: он, черт подери, предусмотрительно купил бутылку в баре клуба, зная, что Громов пошлет за ним своих людей.

— Ты, как и всегда, угадал. Ты близок со своей мамой? Есть ли у тебя братья или сестры? Чем занимается твой отец, если вы общаетесь, конечно.

Рука, поглаживающая мою поясницу, сбивается, но потом вновь возобновляет движение.

— Отвечу по порядку. Со своей матерью я не близок хотя бы потому, что она много лет не появлялась в Москве. В силу обстоятельств у нее нет возможности приехать. Братьев и сестер, у меня нет, и я совсем об этом не жалею. Мой отец был художником, которого прессе нравилось сравнивать с Бэнкси благодаря их выдающемуся видению окружающего мира. Мы не общаемся, потому что пять лет назад он сгорел в своей студии вместе со всеми работами. Ущерб тогда оценили в десятки миллионов рублей.

От шока и изумления я даже привстаю на локте:

— Твой отец — Вениамин Раевский?

Даже настолько несведущий в искусстве человек как я, помнит лицо известного столичного художника, так примелькавшееся на страницах глянцевой прессы. Его картины, вроде костюма от мирового кутюрье, считали нужным приобрести политики и звезды.