— А суд у него когда?

Про то, что Савву будут судить, она конечно знает. Все об этом знают. Эта новость, словно надоевшая «Jingle bells» в канун Нового года, звучит отовсюду. СМИ с азартом голодных ищеек перерывают его прошлое: берут идиотские интервью у его одноклассников, строят нелепые предположения о причинах, по которым Раевский-старший не поддерживал отношения со своим единственным сыном. Они обнародовали предполагаемые доходы компании Саввы за минувшие годы и даже разыскали клинику, где лежит его мать. Чего Ира не знает, так это того, что всё это — моих рук дело. Это я виновата в том, что Савву забрали, а его имя полощут в жёлтой прессе.

— Через две недели.

— Ты пойдёшь?

Нет, я не пойду, ведь нет ни единого шанса, что его выпустят на свободу. Я до последнего ждала, что он что-нибудь придумает, но Савва подписался под каждым предъявленным обвинением. Я знаю, что ему назначена психиатрическая экспертиза. Чёртова флешка снится мне каждую ночь. Каждую ночь с того дня, как он вышел за дверь в сопровождении двух полицейских, я топлю её в унитазе, разбиваю каблуком, вышвыриваю под колёса проезжающего грузовика и каждый раз просыпаюсь в слезах. Мой сон всегда обрывается на одном и том же моменте: мы с Саввой лежим в обнимку, и я бесконечно счастлива. Реальность отличается слишком разительно, чтобы не задыхаться от разочарования. Моя голова лежит не на его плече, а на подушке, надушенной лавандой от бессонницы, и я совсем одна. Моё наказание.

— Процесс будет закрытым. Так что нет, не пойду.

Ирина уходит, а я работаю ещё два часа — координирую подчинённых, рассылаю письма, совершаю ряд обязательных звонков. За восемь лет у меня выработался определённый распорядок дня, и сейчас он мне помогает не сбиваться с курса.

Каждые выходные я уезжаю к маме и папе. Пожалуй, их дом — это единственное место, где мне бывает хорошо. Там моя тоска по Савве разбавляется тёплой дымкой родительской заботы, и я понемногу оттаиваю.

Мама ничего не знает о Савве. Она думает, что я переживаю расставание после очередных неудавшихся отношений. Как и всегда, не пытается вскрывать мою душу вопросами. Просто чувствует, что мне плохо, и каждым брошенным взглядом говорит: «Я всегда здесь, если захочешь поговорить».

Прости, мам, но я вряд ли когда-нибудь буду готова, а ты вряд ли когда-нибудь до конца поймёшь. Савва в тысячный раз был прав — мы оба неправильные, оба с дефектом. Может быть, благодаря своему дефекту он был единственным, кто по-настоящему меня понимал.

**********

Я сижу на родительской кухне, кутаясь в мягкую флисовую толстовку. В последнее время меня всё чаще тянет менять офисную одежду на что-то более комфортное. Так я компенсирую недостаток тепла.

Пахнет ванилью и печёными яблоками, уютно разговаривает телевизор.