— Я не понимаю… Если вы не забыли, то зачем вам жена на дальнем конце империи, которую вы годами не видите?

Дракон внезапно направляется к камину, около которого на небольшом изящном столике расставлены хрустальные графины с гранеными стаканами кубической формы. Там же, на ковре разлеглись черные псы. Они не сводят с меня глаз, пока муж наполняет два стакана. Из одного отпивает, другой несет мне.

Горло пересохло уже в самом начале разговора, поэтому с благодарностью принимаю бесцветную жидкость.

Принюхиваюсь. Ничем не пахнет.

Пригубляю стакан, и, успокоенная вкусом, жадно пью до дна чистую, прохладную воду.

— Спасибо, — запоздало благодарю, когда он забирает стакан.

— Твои родители в курсе, что ты поехала ко мне? — вопрос застает меня врасплох и снова заставляет почувствовать нервозность.

Он будто чует все мои раны, на которые можно сыпать соль.

Собираюсь с духом и отвечаю:

— Я совершеннолетняя. Имею право не докладывать родителям о каждом своем шаге.

— И правда. Теперь тебе придется докладывать мужу, — то ли издевается, то ли… что?

— Буду вам благодарна, если мы все-таки вернемся к делу.

— К какому? — он щурится и поднимает стакан повыше, будто желая произнести нечто важное. — К делу о трусливых родителях, которые не нашли в себе мужества честно поговорить с собственной дочерью?

— Я прошу вас обойтись без оскорблений! — требую, сжимая пальцы в кулак.

Меня накрывает ощущение, будто я стала частью какой-то постановки. Все актеры знают свои роли, одна я не читала сценарий. И с каждой новой репликой генерала это чувство лишь усиливается.

— Значит, правда тебя оскорбляет, Цветочек. Сколько новых фактов я узнал о своей жене! Как насчет магического дара? Одарена?

— Совсем немного… Базовые плетения. Целительство… Ничего особенного, — отвечаю из вежливости, лишь бы не разозлить и добиться заветной подписи. — А теперь, если это все, что вы хотели узнать…"

"— С чего ты решила, что это все, что я хотел?

Замолкаю, озадаченная вопросом, и отворачиваюсь.

Взгляд скользит по золоченой лепке над камином, по настенному барельефу.

С каждым словом понимаю его все меньше.

Напоминаю негромко:

— У меня есть бумага о разводе, которую я привезла для подписи.

Он молча протягивает мне открытую ладонь.

Вытаскиваю из-под плаща аккуратно сложенный бумажный лист, завернутый в специальную непромокаемую ткань. Достаю медленно — не помять бы!

Когда бумага извлечена на свет, осторожно ее разворачиваю. С замирающим сердцем вкладываю документ в широкую ладонь.

— У вас есть перо с чернильницей? — с тревогой оглядываюсь.

К счастью, на широком столе недалеко от камина замечаю пузатую чернильницу, вокруг которой разложены огромные листы бумаги, напоминающие карты местности.