Люди добровольно помогали коммунальщикам разгребать завалы, и дороги расчистили очень быстро, а через неделю в некоторых районах восстановили центральное отопление.

У нас сперва заработал телефон, и я сразу же заказал переговоры с дедом. У того закончился товар, и он был дома, ждал новостей, но ничего конкретного я ему не пообещал. Бизнес встал. На весь город работало три магазина, где стояли километровые очереди, да и с ассортиментом было так себе: пшенка, овсянка, мука, морская капуста и зеленые помидоры в трехлитровых бутылях.

Было несколько частных пекарней, одна принадлежала моему недругу Пете Райко.

Этот работу продолжал: ездил по селу на рабочем «пирожке» и сигналил. Кричал в рупор: «Горячий хлеб, тушенка, сухарики». У нас как раз хлеб закончился, Боря выбежал с пятисоткой, чтобы купить три булки, но вернулся ни с чем: Райко хотел за одну пятьсот рублей.

Я скрипнул зубами, добавил пятисотку и велел брать две, но «пирожок» уже уехал, а гнаться за ним брат не стал.

Делая запасы продуктов, я рассчитывал на десять дней. Кто же знал, что непогода так затянется?"

"Сперва в Николаевке восстановили теплоснабжение.

Потом — электросети. Страшно подумать, сколько километров проводов заменили! Следом — телефонные сети. И только потом озаботились восстановлением поврежденных крыш, и то сперва в госучреждениях: больницах, поликлиниках, школах, магазинах. Стекла в квартирах люди должны были восстанавливать сами, но пока это мало кому удалось. Едешь по городу, смотришь по сторонам, а вокруг, как во время войны: окна заколочены фанерой, валяются обломки, крыши провалены, стены ободраны, на месте вырванных с корнем деревьев воронки.

Одно за другим возвращались к работе предприятия.

Мама пошла на работу двадцать второго ноября. Постепенно мы привыкли жить в экстремальных условиях, а у меня из головы все не уходил заброшенный дом недалеко от моря, где ютились бездомные.

Не выдержав, я съездил туда, но дом был пуст: ни бездомных, ни теплых вещей. Буду надеяться, дети успели перебраться в более безопасное место. Ни магазины, ни пункт продажи акций «МММ» не работали.

Лаки к концу ноября открыл глаза и начал выбираться из коробки. Чтобы он не пачкал пол, на время, пока мы в школе, его закрывали в ванной.

Пока он походил скорее на шпица, чем на будущую овчарку: бурый, круглый, пугливый, пуговица-нос, пуговки-глазки. Казалось, что ему мешает пузо и, бегая, он цепляется им о шероховатости пола. А может, не вырастет из него овчарка. Будет лохматый дворовый пес, дружелюбный и комичный, а не сторож, строгий и надежный.

Как бы то ни было, он наш, и мы к нему привязались. Лаки же больше всех полюбил маму, подтверждая Пушкинское, что чем больше любим, тем меньше нравимся. Наоборот, конечно, но суть остается той же.