Леша тихо вышел, не прикрыв до конца дверь.

Оказавшись в гостиной, расправил плечи, попытался собраться, чтобы поговорить с двумя другими детьми…

Кирилл отвернулся сразу же при его появлении, но из комнаты не вышел. Пройдя дальше, Леша присел на диван рядом с дочерью, которая молча за ним наблюдала, спросил…

– Ну как дела в садике? Что там нового?

Дочь деловито сложила на груди руки и смерила его строгим, оценивающим взглядом, будто решала: а стоит ли его удостаивать вообще ответом?

– Все как обычно, – проговорила в итоге, а следом огорошила внезапным вопросом:

– Пап, а у тебя правда есть другая женщина?

Прямой, незатейливый вопрос. Но ответить на него оказалось сложнее, чем решить теорему Ферма.

Он сжал челюсти, не зная, как смотреть в глаза собственной дочери. Как признаться, как объяснить…

– Да. Была, – отважился в итоге произнести единственную правду.

Олька склонила голову набок, посмотрела на него испытующе…

– Она что, лучше, чем мама? Красивее?

Он отрицательно мотнул головой, даже не задумавшись.

– Нет. Никого лучше и красивее мамы нет.

Где-то позади раздалось презрительное хмыканье: это Кирилл выказал свое отношение к услышанному.

– Тогда зачем тебе другая женщина? – задала дочь резонный вопрос.

Еще один вопрос, на который так сложно было найти ответ.

«Пап, ты глупый?» – вспомнились вдруг ее же слова в тот вечер, когда забирал ее из садика…

– Потому что я глупый, как ты и говорила, – ответил с кривой улыбкой.

Олька посмотрела на него не по-детски скептически и, пожав тонкими плечиками, заявила:

– Ну, это твои проблемы.

И тут же отвернулась, будто потеряв к нему всякий интерес. Но в каждом ее движении сквозило неодобрение, непонимание, осуждение…

Он сейчас и сам себе не мог объяснить, как вообще до такого дошел. Почему не сделал все иначе, почему не перешагнул через себя и не признался жене, как ему ее не хватает…"

"А теперь пропасть, выросшая между ним и Кирой с детьми, казалась еще шире, страшнее, непреодолимее…

А виной всему – всего несколько слов, несказанных вовремя.

Он обернулся, чтобы посмотреть на старшего сына. Тот демонстративно поднялся, неприязненно кинул…

– Даже не думай мне ничего заливать. Неинтересно.

И попросту скрылся в комнате, которую делил с Артуром.

Леша сжал кулаки, чтобы удержать рвавшийся наружу вопль отчаяния.

Всего одна неосторожная фраза – а масштаб разрушений, который она породила, невозможно было даже измерить…

Невозможно было ничего повернуть назад.

Подавив вздох, он поднялся с дивана, снова прошел на кухню…

Кира хлопотала у плиты: такое знакомое, родное до дрожи, до слез, зрелище. Вот только его больше не было в числе тех, ради кого она готовила и просто… жила.