Подняли, выходили, развели с мужем, отсудили и разделили имущество, поменяли несколько раз, чтобы он не нашел, новую квартиру, сделали паспорт на девичью фамилию ее матери, психологи и психиатры все это время работали с ней, вернули самооценку, социализировали. Устроили на очень хорошую новую работу по специальности. И вдруг я узнаю, что она ходит на свидание с бывшим мужем. Я к ней приезжаю в полном шоке от такой новости, а она светится прямо вся от счастья: «Дина Константиновна, он обещал, поклялся, что больше никогда-никогда не обидит меня. У нас все заново, романтично, и он меня очень любит…» И все в этом ключе.

Хоть ты что делай, что говори, хоть как увещевай и напоминай, как еле выжила, – все бесполезно. Через два месяца она попала в больницу. Кома. А со мной что-то случилось, когда я об этом узнала. Я вдруг перестала сопереживать. Словно что-то в душе отключилось, и я внезапно поняла, что больше не могу всего этого видеть, не могу вести эту войну. За четырнадцать лет у меня было всего два краткосрочных отпуска – один две недели, другой три. Два. Я побывала в Праге, в Чехии, и в Сочи на море с детьми. Все. Четырнадцать лет я живу, полностью погруженная и вовлеченная в чужие трагедии, в чужие беды и горе, в кровь, в бесконечное противостояние насилию, под прессингом постоянной угрозы. И что-то во мне, наверно, сломалось, не выдержало нагрузки. Как медик экстренной травматологии, я прекрасно знаю, что такое профессиональное выгорание. Разумеется, этот диагноз имеет место, но все же я чувствую и понимаю, что это нечто большее, чем выгорание. – И усмехнулась с горечью: – Папенька говорит, что у меня случился «остеохондроз крыльев». За время, прошедшее после аварии, не было ни одного дня, чтобы я с каким-то серьезным внутренним отторжением и даже со страхом не думала о том, что мне предстоит возвращаться в Центр к своей деятельности. Я все понимаю и осознаю, что надо просто пройти курс серьезной реабилитации, оставить на какое-то время работу вообще, отключиться от нее, нормально отдохнуть, заняться собой, и постепенно все нормализуется, и я снова смогу вернуться к своей деятельности. Но дело в том, что я не хочу, во мне все протестует, когда я думаю об этом. Я даже не могу себя заставить позвонить своим помощникам и узнать, как у нас там дела. Не хочу. Не могу.

Она встала со скамейки, подошла к ограде, оперлась на нее здоровой рукой, постояла, обозревая тихую красоту природы, словно исцеляясь этим созерцанием, подышала необыкновенно вкусным воздухом, наполненным ароматом весеннего леса. И Влад почувствовал, что сейчас можно и нужно пожалеть ее и поддержать. Теперь можно.

Поднялся со скамьи, подошел, встал рядом и, приобняв одной рукой за плечи, прижал к своему боку, и она благодарно положила голову ему на плечо.