– Вам помочь, сударь? – очень вежливо спросил Половников.

Маленький следователь задержался у дверей и, похоже, вовсе не собирался уходить. Наденька хлюпнула носом, погладила наконец Дусю, которая теперь дулась и отворачивалась, и, стоя на коленях, стала собирать выброшенных из шкафа кукол и разные мелочи.

– Я ищу старые очки, – сконфуженно проговорил Русалкин. – Эти же никуда не годятся, а без очков я совсем ничего не вижу.

Половников подошел, и вдвоем они наконец смогли найти очки, однако совсем древние и со сломанной дужкой. Аполлон вздохнул:

– Погодите, кажется, у кузена была проволока, он сумеет нам помочь… Женя! Женя, у тебя есть проволока?

Евгений принес кусок проволоки, кое-как починил очки и удалился.

По его лицу было видно, что он крайне расстроен. Судя по всему, его фотографические опыты надо было начинать снова.

– Возможно, нам придется поговорить с вами, – мягко промолвил Половников.

– О чем? – спросил Русалкин. Вновь обретя зрение, он прежде всего стал собирать рассыпанные книги, не обращая внимания на все остальное.

– О том, каким образом вы познакомились с Валевским, – ответил следователь.

 – Думаю, вы даже не отдаете себе отчета в том, какой опасности избегли, милостивый государь.

– Позвольте, – перебил его раздраженный Русалкин, – но это просто ужасно! В нашем городе 216 тысяч человек, и только четверо из них интересуются словесностью. А господин Дроздовский – простите, господин Валевский – стал пятым. И он рассуждал о стихах очень интересно! У нас с ним были прелюбопытные диспуты…

– По какому именно поводу, простите? – печально осведомился маленький человек с глазами больной собаки.

– О стихах Нередина, – подумав, важно заговорил Русалкин.

 – И о прозе Пушкина. Хотя господин Валевский придерживался довольно-таки обидного мнения о нашей литературе. По его словам, когда у других, более просвещенных наций были Бокаччо, Вийон, Шекспир и Сервантес, у нас в России вместо словесности была пустыня. Мы, мол, чудовищно отставали от европейских стран, обезьянничали, копировали, порой еще хуже – оригинальничали, но все это было пошло, плохо, ученически скверно. И вот наконец пришел Пушкин, которому пришлось создавать все практически на пустом месте, из ничего. Поэзию и прозу, причем как чистую беллетристику – вспомним «Повести Белкина», – так и серьезный реалистический роман, к которому Пушкин подошел лишь в конце жизни. Я говорю, разумеется, о «Капитанской дочке». И хотя господин Валевский путал «Капитанскую дочку» с «Пиковой дамой», но он же все-таки иностранец, ему простительно. А мысли он высказывал очень, очень глубокие!

И тут двое мужчин услышали чье-то рыдание. Плакала Наденька, сидя на полу в нескольких шагах от трупа Семинариста и закрыв лицо руками.