— Я знаю, что ты не хочешь детей, Андрей. Помню, как ты не хотел брать на руки сына твоих друзей, и потому откладывала наш разговор.

— И ты думала, что так меня подготовишь?

— Мне не хватало смелости. Всегда оставался вариант, что ты скажешь… Скажешь, что не хочешь его, и попросишь избавиться. А я бы никогда не смогла и пришлось от тебя уйти, — на ее глазах выступают слезы, которые она не пытается смахнуть. — А я тебя так сильно люблю.

— Ян. Ну ты же вроде умная девочка. Гормоны, что ли, в тебе говорят? Мы договаривались, что ты в любой непонятной ситуации сразу идешь ко мне. Это ты сколько так себя мучаешь? Неделю уже?

— Восемь дней. У меня была задержка, потом стало тошнить. Есть стало практически невозможно. На тосты с авокадо не могу смотреть… — слезы по ее щекам начинают катиться сильнее, а я снова думаю, как мог не замечать, что в последнее время она часто ревет.

— Давай тогда по порядку. Для меня это был большой сюрприз, такой, что я до сих пор под впечатлением. Врать не буду, про отцовство в ближайшее время не думал, но и совсем такой возможности не отрицал. Я же тебе сам отношения предложил, а значит, взял ответственность со всеми вытекающими. Сексом мы каждый день занимаемся, а дети - это вроде как естественный результат. Неприятно, что ты снова думаешь обо мне хуже, чем я есть, но спишем это на твое новое состояние. Избавляться от ребенка я бы никогда тебя не попросил, так что можешь с чистой совестью продолжать любить меня дальше.

Артем ставит перед нами чай и уходит, а Яна делает попытку улыбнуться, но с треском проваливается: ее нос морщится, губы выпячиваются, и она начинает реветь сильнее.

Мне приходится придвинуться к ней и обнять. Без сюсюканья не обойтись никак. Яна вцепляется в меня обеими руками и глушит всхлипывания в лацкан пиджака, который совсем недавно яростно терзал Семен.

— Значит, не сердишься?

— Дуреха ты, Яна. Срок сколько?

— Шесть недель. Он как горошина. У меня фотография есть. Хочешь посмотреть?

Я киваю, скорее, потому, что сейчас так надо. Вытерев глаза, Яна лезет в сумку и выуживает из бокового кармана портмоне черно-белый снимок.

— Вот это матка, — тычет пальцем темное пятно, — а вот этот комочек — наш ребенок.

Я честно смотрю на изображение, но на нем все слишком непонятно и размыто, чтобы что-то разобрать и проникнуться уникальностью момента. Но от слов «наш ребенок» где-то глубоко внутри странно екает.

— Ты сама-то как, Ян? Для тебя ведь тоже неожиданность.

— Не знаю. Страшно немного и волнительно.

— Хочешь его?

— Хочу, конечно, — Яна мило и смущенно улыбается, и меня начинает отпускать. — Он же твой.

Я ее обнимаю и думаю о том, что у всех кругом есть дети. У моего двоюродного брата-долбоеба их три, и ничего: воспитывают и как-то справляются.