Крики, одобрительный гул, кто-то выкрикивает:

— Слава княжне!

— Граф, а ты тоже попробуй! — Серафим не даёт мне расслабиться, с энтузиазмом пододвигая поднос. — Чего стоишь! Ведь это всё благодаря тебе мы княжну нашу увидели наконец! Угостись!

Киваю.

— Да, конечно.

Перевожу взгляд на Светку.

— Светлана Дмитриевна, будьте так любезны, попробуйте со мной.

Светка гордо кивает, встаёт рядом. Глаза сверкают — она мгновенно понимает, что это не просто жест вежливости. Вместе берём кусочки рыбы. Мясо нежное, жирное, со слабым дымным ароматом, шкурка хрустит на зубах.

Опрокидываем в себя стопки. Самогон у рыбаков крепкий, бьёт в голову, но уходит мягко, с чуть заметным солоноватым послевкусием. Заедаем рыбой и хлебом с икрой."

"Толпа одобрительно гудит, а Светка сияет. Она не просто жена, не просто спутница. Она часть рода, близкий круг. И я дал ей это почувствовать. Но для меня это не просто жест доброты. Этикет требует, чтобы дворянин уважал своих жён. А ещё — чтобы это уважение разделяли окружающие. Иначе им не поздоровится.

Серафим, вскинув бровь, с любопытством спрашивает:

— Ох, мощно! Куда дальше путь держите?

Рыбаки вокруг замирают, прислушиваясь.

Им тоже интересно.

Я коротко отвечаю:

— Ирине Герасимовне нужно полететь в Кремль, показаться в своей резиденции.

В толпе раздаётся одобрительный ропот. Серафим понимающе кивает, хитро ухмыляется:

— И то правильно! Пора показаться всему Буянграду!

Он резко разворачивается к людям, чуть приподнимая руки, будто собирается командовать флотом:

— Эй, расходимся! Вертушка сейчас взлетать будет! Лопастями сдует!

Толпа приходит в движение. Кто-то отходит дальше, сжимая в руках рваные шапки, кто-то остаётся на месте, прикрывая лицо рукавом от вихря, уже поднимаемого раскручивающимися винтами.

Я снова протягиваю руку Ирине, помогая ей подняться на борт. Её движения уже более уверенные, в глазах появляется твёрдость.

Следом взбирается Светлана — и не без кокетливого взмаха волосами, будто бы невзначай.

Возвращаюсь на своё место, вертушка плавно взмывает вверх. Ирина сидит у иллюминатора, рука привычно ложится на подлокотник, но пальцы слабо сжимаются. Она смотрит вниз, на остающихся на земле людей. На её лице — сомнение, замешательство, даже лёгкая тревога.

— Почему они ко мне такие добрые? — вдруг спрашивает она, тихо, будто самой себе. — Они же меня не знают… А мой отец столько плохого им сделал…

Я перевожу взгляд на девушку, спокойно отвечаю:

— Потому что они верят, что вы принесёте им светлое будущее. И вы обязательно это сделаете. А я помогу, если нужно.

Она поворачивается ко мне, в глазах ещё лёгкая растерянность, но в уголках губ появляется мягкая улыбка.

— Да, очень нужно, Данила Степанович.