– Заблокируй силу, – выдавил Винсент.

– Нельзя. Девочка тебя даром держит, и ты даром за нее цепляешься, не чуешь? Любовью и даром вы повязаны, заблокирую магию – лишишься рассудка. Придется обычной веревкой обойтись.

Он помедлил, явно колеблясь, и все же спросил:

– Ты уверена, девочка? Если не удержишь, умрешь первой.

Нашел время каркать!

– Я уверена только в том, что Винсент меня бы не бросил. Значит, и я его не брошу.

Винсент позволил снять с себя все амулеты и привязать к креслу – все это время я не выпускала ладонь мужа. Я взгромоздилась к нему на колени, обняла, прижалась щекой к щеке, забралась под рубаху руками. Мой дар – я уже не понимала, кровь ли, смерть или оба разом обволокли нас, согревая и успокаивая. Не будь здесь третьего – содрала бы с мужа рубаху, с себя платье, прильнула бы кожа к коже. Вовсе не потому, что верила в целительную силу телесной любви, просто так было бы проще. Стоило хоть на полмига разорвать контакт, как та тварь, что сидела в его голове, становилась сильнее, дар Винсента начинал сходить с ума, пытаясь оттолкнуть мой и ударить, а следом заходились в истерике и защитные заклинания дома.

В комнате повисла тишина, прерываемая лишь шелестом страниц, бормотанием Стерри да моим шепотом. Не знаю, сколько это продолжалось: трудно следить за временем, когда приходится контролировать каждую мысль, не выпуская на поверхность сознания и тень сомнения в том, что все будет хорошо. Но когда все это закончится, я напущу на гада зомбаков, заставив их в самом деле выжрать ему мозги чайной… эту мысль тоже пришлось срочно оборвать прежде, чем Винсент снова забился в путах."

"Стерри то метался по комнате, то устраивался за столом, что-то бубнил себе под нос, время от времени колыхалась магия. Я не вглядывалась особо в то, что он там делал, сосредоточившись на муже. Стерри тоже, видимо, целиком погрузился в думы, не обращая на меня внимания. Наверное, если бы он отвлекся от своих изысканий и вслушался в мои слова, решил бы, что пора вызывать психиатрическую бригаду. Нежные глупости перемежались профессиональными казусами, их сменяли стихи, за которыми следовали эволюционные теории. Я проговаривала все подряд, чтобы помнить, кто я и что из себя представляю. Что угодно, чтобы Винсент мог зацепиться, увлечься, забыв о самоубийственном приказе, потому что – не знаю, как и когда я успела это понять – следом за мной он должен был убить и себя. Никогда идея «мыслю, значит, существую» не находила настолько буквального воплощения.

– Кажется, собрал, – сказал, наконец, Стерри. – Ритуал, способный устранить ментальное вмешательство.

Только энтузиазма в его голосе я почему-то не услышала.

– В чем подвох?

Я рискнула оглянуться. Комната переменилась.