Казалось, я помнила каждый миг, проведенный вместе с Винсентом – впрочем, когда бы я успела забыть?

Краем сознания я отметила, что звякнул колокольчик на двери, что по полу пробежал сквозняк, но не шевельнулась, продолжая погружаться в воспоминания – объемные, осязаемые, и мне казалось, чем реальней они будут, тем проще Винсенту за них зацепиться, держаться, помнить, что он не хочет меня убивать.

Жесткая рука не схватила меня за плечо, отшвыривая от мужа и разрывая контакт. Я вскрикнула, муж дернулся и застонал.

Я не видела лица Стерри. Заметила лишь, как ссутулилась и без того согбенная годами спина, как сжались губы Винсента, а его взгляд, мазнув по наставнику, остановился на мне. В следующий миг его лицо снова потеряло всякое выражение. Жгут, связывающий руки, лопнул, будто был скручен из бумаги, а не из плотного льна. Винсент подскочил неваляшкой. Колыхнулась смерть, навстречу ей взвилось пламя.

– Нет!

Кажется, мой крик разнес в клочья начавшуюся сгущаться силу прежде, чем я дотянулась до магии. Профессор охнул, схватившись за спинку стула, Винсент скрючился, застонав. Я метнулась к нему, оборачивая нас коконом щита. Обняла его точно так же, как он обнимал меня, спрятав за щит, когда вокруг все грохотало и рушилось.

Сейчас мне казалось, что все вокруг тоже грохочет и рушится, хотя в комнате висела мертвенная тишина. Я прильнула к мужу всем телом, ощутив каменную твердость мышц, ткнулась лбом в раскрытый ворот. Таким же напряженным, как сейчас, Винсент был, закрывая меня от наставника, который его вырастил. И так же, как тогда, надтреснутый от старости голос приказал:

– Отойди.

Только сейчас в этом голосе слышалось столько непролитых слез, что у меня самой защипало в носу.

Или я выдумываю невесть что? Приписываю старику свои эмоции? Нет. Чувства Стерри были как на ладони и мало чем отличались от эмоций Винсента. Но если эмоции мужа я ощущала почти как свои, то чувства и мысли старого профессора перепутать со своими не смогла бы ни при каких обстоятельствах.

Вина – не доглядел, не защитил. Ненависть к тому, кто посмел сотворить такое. Разница состояла лишь в том, что муж боялся за меня, а профессора Стерри скручивал не страх, а скорбь. Нечего уже было бояться, самое страшное уже случилось. Осталось только сделать то, что должно – уловив эту мысль я крепче прижалась к мужу, как будто в самом деле могла его защитить. Стерри обязан оборвать жизнь того, чей разум уже никогда не станет прежним, потом отомстить, дальше уже ничего не будет иметь значения.

Зачем только я позвала его! Надеялась, что поможет, а вышло…"

"– Отойди, девочка. – повторил старик. – Поверь, мне легче было бы отрезать собственную руку, чем… – Его голос все-таки сорвался, и совладал с ним Стерри не сразу. – Но уже ничего не исправить.