Найти того, кто умеет обращаться с эйфами, и у меня появится призрачный шанс на спасение.　

Впрочем, те, кто умел с ними обращаться, обычно долго не жили.　

Я лежала совершенно неподвижно, хотя меня порядком потряхивало от страха - потому что эйфа не придумала ничего лучше, чем доплыть и устроиться на моей груди. Свернулась в кольцо, придавив меня чешуйчатым телом - я чувствовала его сквозь тонкую ткань сорочки, - и уставилась мне в глаза.　

Смотрела немигающим взглядом на меня, а я смотрела на нее.　

Мне казалось, что змея чего-то ждала. И то, что я этого не делала, вскоре стало выводить эйфу из терпения. Она угрожающе зашипела, и ее раздвоенный язык оказался так близко от моего лица, что я принялась непроизвольно подвывать от ужаса.　

К удивлению, эйфу это почему-то успокоило. Она втянула язык, закрыла рот и снова уставилась на меня выжидательно. А я... Я подумала, что нахожусь на верном пути. К тому же вспомнила истории о заклинателях змей, которые усмиряли змей звуками своего голоса, и решила, что, скорее всего, это и есть та самая змея.　

Именно так, дрессированная.　

Вернее, именно таким образом ее смогли пронести в мою комнату. Потому что дикую эйфу голыми руками не взять - останешься не только без рук, но и с могильным холмом над бренным телом. Правда, это не давало ответов на вопрос, кто и зачем пытался лишить меня жизни, но я решила, что не сейчас.　

Я подумаю об этом позже, сказала себе. Если, конечно, выживу.　

И тут же затянула негромкую, протяжную песню - ту самую, которую пела нам в детстве мама, укладывая меня спать и укачивая беспокойного братика, совершенно не желавшего ложиться в положенное время.　

К удивлению, на эйфу колыбельная подействовала куда лучше, чем на Гордона, и она успокоилась. Снова опустила голову мне на грудь, и ее глаза затянулись белесой пленкой века. Вскоре мне начало казаться, что змея уснула, но, как только я попыталась прекратить петь, она опять встрепенулась.　

- Хорошо, хорошо, - пробормотала я. - Будет тебе твоя песня!　

С репертуаром тоже решила не рисковать, поэтому снова принялась выводить одни и те же куплеты. Про июльский сенокос, красивую доярку из соседнего села и любовь до гроба.　

Когда мне стало казаться, что прошла целая вечность, а косарь и доярка поженились добрую сотню раз, в соседней комнате раздались шаги. Затявкали собаки, и убаюканная эйфа встревожилась. Тогда я повысила голос, напомнив ей про сенокос, и змея снова положила голову мне на грудь.　

Краем уха я слышала, как меня кто-то звал, но ответить не могла. Оставалось лишь надеяться, что горничной - судя по голосу, это все-таки была Мэй, а не Таня - придет в голову заглянуть в ванную комнату и оценить масштаб постигшей меня катастрофы.　

На мое счастье, она все же заглянула.