Если есть в жизни что-то, что я безоговорочно люблю делать вне зависимости от настроения и времени года, так это читать. Причем, я практически всеяден: одинаково зачитываюсь и классиками, и мастерами фентези или научной фантастики. Некоторые книги могу цитировать почти дословно целыми главами.

Единственная вещь, которая занимает много места, но которой я давно не пользовался — черный «Бахштейн»[1]. Не самый новый, но я отвалил за него приличную сумму. Когда настроение хуже некуда, вот как сейчас, я люблю играть. Это лучше, чем глотать антидепрессанты.

Я оставляю вещи на столе в прихожей, бреду в ванну.

Бросаю в стиральную машину мокрую рубашку, по пути забираю с кухонной стойки пепельницу и набираю номер Осени. Даже если она решит, что я полный придурок, псих и надоеда, я хочу услышать ее голос. Я не хочу быть один.

Она отвечать не сразу, а когда берет трубку, я слышу шум дождя.

— Я не помню название клуба, Осень, — вместо приветствия говорю я, усаживаясь за рояль. Ставлю рядом пепельницу, закуриваю. До боли тру веки, как будто это может вытравить из мысленного взора чертову Лейлу.

— Да не важно, — отвечает она.

Тепло этого голоса растекается по всей коже, и я жмурюсь так сильно, что перед глазами пульсируют красные и желтые круги.

— Уже приехала? — Включаю громкую связь, кладу телефон на рояль и пробегаю пальцами по клавишам. — Не хочу, чтобы говорила за рулем — это отвлекает.

— Только что вышла из машины и не хочу заходить в дом. Ты видел этот дождь, Ветер? Он чудесный.

Усмехаюсь, потому что этот дождь обильно стекает с моих волос прямо на клавиши. Перебираю их снова и снова, делая паузу только, чтобы стряхнуть пепел с сигареты.

— Я весь в этом дожде, Осень. Промок до нитки.

— Тебе нужен горячий чай. И лимон. И мед. Справишься?

— Я же врач, Осень? Я справлюсь практически со всем, кроме бубонной чумы. — Не хочется говорить ей, что в эту минуту мне плевать на простуду или грипп. Плевать на все на свете, и ее голос — единственное, что мне сейчас нужно.

— Эти звуки…. — вдруг настораживается она. — Это… пианино?

— Рояль.

— Ты играешь на рояле? — Удивлением в ее голосе можно подавиться, и я снова улыбаюсь. Тоже мне невидаль.

— Играю.

— Сыграй мне, — тут же зажигается она.

 — Раз уж я все равно стою под дождем.

Я хочу найти причину не делать этого, но пальцы уже скользят по клавишам, воруя у музыкального инструменты новые и новые звуки. Выбираю мелодию наугад, буквально выдергиваю из памяти первое, что приходит на ум[2].

Мне так херово, что и словами не передать.

Я люблю одиночество, но сегодня одиночество меня убивает.

На последних аккордах я слышу, как она плачет. Хочется пошутить про кровь из ушей от моего исполнения, но я-то знаю, что дело совсем в другом.