Эта сука не нравилась мне на уровне интуиции."

"Мне не нравились её излишне жеманные манеры, не нравилось, как она оглядывала наш дом, словно калькулируя в голове стоимость каждой вазы, не нравилось, как она смотрела на людей. Я видел в её глазах жадность ко всему, что, по её мнению, могло представлять ценность: дорогие тряпки, машины, украшения, люди определённого сорта. Интересующий её сорт — это все, кто имели деньги и власть. С нашей домработницей она всегда была предельно вежлива, но смотрела на неё как на скучную мебель.

Несколько раз я имел конфликт с отцом из-за открытой неприязни к ней и со временем понял, что придётся идти на компромиссы. Людмила нравилась всем, кроме меня. Потому что фальшь — это то, на что у меня с детства имелась аллергия. Фальшь — это второе имя отцовской жены. Разве не естественно честно восхищаться тем, чего у тебя никогда не было? Красивым домом, дорогой тачкой, путешествиями, сумками ценой в несколько тысяч баксов? Она же вела себя так, будто всё это — именно то, чего она достойна и к чему привыкла. Хапала, не стесняясь, и просила ещё. Однажды она три часа проторчала в ресторане, ожидая, когда водитель отца закончит дела, чтобы отвезти её в Одинцово. Всего пара месяцев золотой жизни вдруг сделали такси неподходящим средством передвижения для её провинциальной задницы.

Все видели в ней леди с непростым прошлым, а я видел шлюху, которая всю жизнь искала возможность продать себя подороже. То, как она воспитывала свою дочь, подтверждало мои мысли. Людмила постоянно приводила ей в пример Луизу, ревностно следила за тем, как она обращается с приборами, таскала её с собой по магазинам, в салоны красоты и регулярно делала ей замечания. «Выпрямись», «Не размахивай руками при ходьбе», «Смейся тише», «Не скрещивай ноги», «Не морщи лоб» — она будто с детства готовила дочь стать гейшей.

— Отдыхал с друзьями? — понизив голос интересуется сука, останавливаясь рядом с моей кроватью. — Сегодня ты поздно приехал.

Время от времени я ловил на себе взгляд, которым она смотрит на меня сейчас. Искрящимся и голодным. Но настолько хреново думать о ней даже мне не хотелось. Она была красивой в свои тридцать два, но я никогда не воспринимал её как женщину. Она была женой моего отца. Если допустить вероятность того, что она готова трахнуть своего пасынка, я бы не смог сидеть с ней за одним столом.

— Не пытайся играть в мою мамашу. Актриса из тебя дерьмовая.

— Думаешь, я пробуюсь на роль твоей мамочки? — она улыбается ещё шире и запускает руку себе в волосы, отчего тонкая ткань майки натягивается на её сосках. Я не хочу туда смотреть, но по-другому не получается. Она делает всё, чтобы я смотрел именно туда.