— Родители Дани тоже будут, — она стирает оставленный след помады с моей щеки и тут же радостно сообщает: — А я сегодня индейку впервые сама запекла.

Я сдержанно киваю. Расслабленная весёлость сестры меня коробит. Четыре года назад в этот день случилось самое ужасное, что могло произойти: я потеряла маму. Разве это повод для улыбок?

В гостиной за столом сидят отчим, Данил и его родители. Я по очереди приветствую их всех и кошусь на пустующий стул справа. Арсения нет. Где он? Опаздывает? Или решил совсем не приходить?

Последняя мысль вызывает во мне содрогание. Да нет, он не может так поступить. Сейчас ведь всё изменилось между нами. Мы даже вместе летим в Екатеринбург. Разве бросить меня в такой день — это по-человечески?

Первые два года после смерти мамы я прилетала в Москву на поминки. Оба раза мы собирались втроём, с отчимом и Луизой. Арсений всегда отсутствовал. Но тогда у него по крайней мере была уважительная причина: его не было в городе. А сейчас какая? Он находится в Москве.

— А где Арсений? — тихо спрашиваю я у Луизы.

Она бросает на меня быстрый взгляд и пожимает плечами.

— Я так поняла, что он не успеет. Какие-то дела.

Я кусаю губу изнутри, чтобы удержать на лице невозмутимость, хотя внутри всё полыхает от гнева и боли. Для чего Луиза его выгораживает? Мы обе знаем, что он специально.

— Ну, если все собрались, предлагаю помянуть мою покойную жену, — разносится звучный голос отчима над столом. — Людмила была необыкновенной женщиной и прекрасным человеком…

Пётр говорит много комплиментов маме, и с каждым словом её образ оживает у меня перед глазами. Изящная горделивая осанка, завеса прямых тёмных волос, идеально красивое лицо, светящееся спокойствием и достоинством. Каждый раз, когда мы выходили в свет вместе, я чувствовала себя частью королевской свиты. Настолько хороша была моя мама.

Я с благодарностью смотрю на отчима, когда он заканчивает свою речь, и тут же ёжусь. Потому что, произнеся все эти красивые слова, он берётся за вилку и как ни в чём не бывало начинает есть. Меня заливает непониманием. Как он может… так просто? Он ведь только что сказал, что мама — его самая большая любовь. Разве не естественно после этого выдержать паузу, чтобы дать себе и остальным проникнуться моментом?

Смотрю на Луизу. Она тоже спокойно орудует приборами. Поборов эмоциональную бурю, я тянусь к стакану с водой. Я снова ощущаю себя так, будто осталась в одиночестве. Одна храню в себе память о маме, потому что остальные уже давно о ней забыли.

— Мама была лучшим человеком, которого я знала, — я с силой комкаю в ладони салфетку, чтобы отрезвить себя и не расплакаться перед сидящими за столом. — Все мои лучшие воспоминания были связаны с ней. Она была очень красивой и доброй, моим примером для подражания.