— Мне кажется, я помню шепотки среди слуг, что отец всегда был невероятно загружен. Сомневаюсь, что у него было время на развлекательное чтиво.

— Исторические труды? Языки других стран и народов? Свод законов Империи?..

— Надеюсь, нет! — искренне воскликнул Беркли. — В нем больше ста томов, и, думаю, почти все они хранятся в архиве.

Он постучал пальцами по столу, хмурясь. Приглушенный свет красиво падал на его лицо, выделяя широкие скулы и нос с горбинкой. Я, наконец, решилась спросить то, что витало в воздухе.

— Р-ричард, — впервые назвала его по имени и запнулась из-за этого, а он — вздрогнул, будто от прикосновения, и сразу впился в меня взглядом — пронзительным, неожиданно живым.

— Я благодарна вам, что вы прислушались к моей идее и согласились воплотить ее в жизнь, — я заставила себя улыбнуться. — Но, быть может, настала пора нам уйти. Если вы считаете, что все бесполезно, то я не настаиваю.

Он весь подобрался, как хищный зверь перед броском. Вновь посмотрел на меня — резко, колко. Мне показалось, с обидой.

— Я бы не стал вам врать. Это было бы слишком жестоко. Даже для меня, — очень сдержанно отозвался он.

— А я подумала, что вы могли бы обмануть меня как раз из доброты.

Странно, но Беркли вновь вздрогнул. И мазнул по мне таким взглядом, что я сама вся подобралась внутри — от макушки и до кончиков пальцев. Его глаза опалили, прожгли насквозь, пронзили сердце.

— Меня редко называют добрым, — со стылой усмешкой пробормотал он.

— Но вы добры, — настаивала я, совершенно позабыв, с чего начался этот диалог.

Беркли дернул головой, и волосы упали ему на лицо, скрыв глаза. И тем пронзительнее прозвучал его короткий, полный сдержанных чувств ответ.

— Только к вам.

Я застыла на месте, слившись со стулом, на котором сидела. Ладони мгновенно превратились в ледышки, а во рту пересохло. Беркли замолчал, не прибавив больше ни слова. Мне в голову тоже не приходило ничего разумного, как назло. А неловкая пауза все длилась и длилась...

— Философия, — голос сестры Агнеты разрезал ее, и мы оба вскинули головы. — Должность Лорда-Канцлера обязывала не только знать законы. Природа власти, человеческая природа..."

"Заметив наши взгляды, она гордо усмехнулась и чуть подняла подбородок.

— В обители мы получили очень хорошее образование.

— Гораздо лучше, чем в кадетском корпусе получил я, — грубовато и резковато пошутил Беркли, но мы обе были рады засмеяться в ответ, чтобы сгладить ту неловкость, которая все еще звенела в воздухе между мной и графом.

Секция философии оказалась довольно большой. К своему стыду, я даже не ожидала, что труды займут восемь шкафов!

Горькая ирония, конечно, заключалась в том, что несмотря на огромное число посвященных этому предмету книг, человеческая природа и природа власти не менялась.