Макс не увидел ни властной значимости, ни спокойной уверенности, ни проглядывающей изнутри вельможной интеллигентности, которую так умело находили в зауряднейших лицах придворные фотографы и ретушеры.

Обойдя стол. Генеральный за руку поздоровался со спецкурьером и предложил сесть, чем тот не преминул воспользоваться, не беря примера со стоящего столбом Евсеева."

"– Мы знаем о вашей чрезвычайно ответственной и нужной работе, – сказал Генеральный, явно имея в виду не себя с Евсеевым, а одного себя. – Мы вам полностью доверяем. И потому хотим услышать ваши впечатления о визите в Борсхану и о руководителе этой страны.

– Чуть не съел меня этот руководитель, – прерывисто вздохнул Макс, вспоминая пережитое. – Он жареные пальцы очень любит, наставил кинжал и полез в сковородку – есть там еще или нет. Хорошо, что были. Он накануне нашего советника убил, голову на шесте выставил, а пальцы, значит, еще оставались. Иначе и мне бы конец!

Генеральный долго молчал, глядя в сторону и нервно барабаня пальцами по пружинящему зеленому сукну. То, что рассказывал курьер, настолько чудовищно не соответствовало образу друга Советского Союза и прогрессивного общественного деятеля, что он не знал, как нужно реагировать. Но отмолчаться было нельзя, и он повернул голову к Максу.

– А вы ничего не путаете?

– А что тут можно спутать? Пальцы вот так видел, вблизи... Как сосиски, только он их обгладывает, я еще подумал: откуда в сосиске косточки?

– Достаточно! – Генеральный выставил перед собой ладонь, будто защищаясь от первобытного натурализма повествования.

– Что вам сказал Тилай Джуба на прощание? – поспешно вставил Евсеев, понимая, что сейчас аудиенция будет прервана.

– Так и сказал: расскажите в Москве обо всем, что видели, и передайте, что я согласен.

– Спасибо, – глядя в сторону, сказал Генеральный. – Вы свободны.

На этот раз обошлось без рукопожатий. Макс направился к двери.

– Подождите меня в приемной, – услышал он голос Евсеева. Снова щелкнула невидимая мембрана, и Макс оказался в обычном мире. Он взглянул на часы. Пятнадцать двадцать. Он пробыл в главном кабинете страны треть часа.

Через пять минут вышел Евсеев. Для переполненного впечатлениями Макса время пролетело незаметно, и он никогда не задумывался, что обсуждалось за закрытой дверью в эти пять минут.

Москва, 14 февраля 1997 года, 8 часов 50 минут.

Макс проснулся успокоенный и полный сил. Настроение было приподнятым, он чувствовал себя полноценным человеком. Хотелось есть, но в квартире не было ничего съестного. К тому же не терпелось рассказать кому-нибудь о своих новых ощущениях и пробудившихся воспоминаниях.