Потому что Птицы ему настоящего имени не дали! И фамилию свою не передали – кто ее знает, их настоящую фамилию? Это государственный секрет, хранится за семью замками и семью печатями! Вот и получается, что он человек без имени! Так и будет жить под псевдонимом, если дети пойдут – и им псевдоним передаст. Только нехорошо это. Не по-христиански.

– А мы много по-христиански поступали? – приподнял свой стакан и прищурился Спец. – Или те, кто нас посылал? Или те, кто ими командовал? Или те, на самом верху?

Веретнев подумал.

– Мало. Но это не правильно. Давай выпьем, чтобы отпустились нам наши грехи. Мы приказы исполняли, с нас спрос меньше.

Глухо звякнули стаканы.

– Готово. – Из комнаты, щурясь на свет, вышел Брониславский. Выглядел он довольно спокойно, из чего профессионалы сделали вывод, что работа выполнена как положено.

– Все наложения сняты. Кроме подуровня детства, я объяснял, почему это невозможно: там запасной уровень не создавался, просто стерты воспоминания, ничего не осталось... А во всем остальном он переведен на основной личностный уровень. Сейчас он проспит пару часов, а потом полностью придет в себя. Не исключена фаза возбуждения – выплеск воспоминаний, столько лет скованных блокадой... Надо приготовить какой-нибудь расслабляющий препарат...

– Водка годится? – в лоб спросил Веретнев.

– Ну, в общем, да...

– А ты сколько выпьешь? – Подполковник набулькал полный стакан.

– Да я не собирался... Ну за компанию граммов сто пятьдесят.

– Придется пить от души! Не вязать же нам тебя, как тех бандитов!

– А чего, можно и связать! – вмешался Спец. – Подумаешь, пальцы отвалятся – меньше пакостить будет!

– Да нет, я лучше выпью..."

"Когда Карданов проснулся, было около двух часов ночи. В квартире воняло перегаром, на диване раскинулся хозяин, а Спец спал на матраце, положенном под дверью ванной. Из-за двери доносился тяжелый храп Брониславского. Макс ощущал себя поновому: будто спала пелена, окутывавшая сознание многие годы. В голове интенсивно роились мысли, появлялись и пропадали какие-то образы, требовалось немедленно куда-то бежать и что-то делать. Быстро одевшись, он хотел написать записку, но не знал, что писать. Нервозная взвинченность искала выхода, и он выскочил на пустынную ночную улицу.

Долго шел неизвестно куда и, лишь увидев огонек такси, понял, что ему надо делать. Через пятьдесят минут он вошел в свою квартиру. Раздевшись, прошел на кухню, погладил стену, принюхался. Нет. Походил по комнатам, поводил руками по обоям. Тоже нет. Зашел в ванную, потрогал кафельную стену, принес стамеску и стал расковыривать шов. Просунув лезвие в щель, поддел плитку, она отскочила с сухим щелчком. Оторвал соседнюю, потом еще одну и еще... Пошатал кирпичи, они поддавались, и он стал вынимать их один за другим.