Она вдруг доверчиво уткнулась ему в плечо, и запах, исходящий от нее, на миг покачнул реальность. Рассохин так стиснул руками узкие плечи, что отчетливо услышал хруст.

– Сломаешь… – пощекотала губами ключицу. – Выйди, я оденусь…"

"Стас выпустил ее, по-медвежьи, на четвереньках, выполз из палатки и только здесь вдохнул первый раз. Низкое солнце плавило стволы кедров, и уже с утра было тепло, бежали ручьи и гомонили ласточки, сидя парами за неимением проводов, на сухой березе. Урчанье тракторов, скрежет бульдозерных лопат и хлопанье траков стало слышнее, хотя до пробного участка по прямой было километра три. Он сунул ноги в резиновые сапоги, побежал вниз к разливам и, счастливый, чуть только не скворчал по-птичьи, сдерживая рвущийся наружу восторг. Умыл лицо ледяной водой, но этого показалось мало, чтобы остудить жар, – сорвал майку и поплескал себе на торс, растерся полотенцем. И с радостью вспомнил, что впереди еще целых два дня и две ночи – бесконечный срок, пока они будут одни на этом диком берегу речки его имени!

Но в следующий миг ему словно под коленки ударили: заявление наверняка подписано, и быть ему здесь оставалось всего одиннадцать суток…

Подавленный этой мыслью Рассохин присел возле кострища и принялся разводить огонь. Женя вышла наконец-то из палатки какая-то легкая и тонкая, возможно, из-за спортивного, обтягивающего фигуру костюма, махнула ему рукой, засмеялась и побежала умываться. А он вслух подумал:

– Я уеду – она останется…

Потом посидел, глядя в огонь, и опять вслух подумал:

– Что за глупости? Возьму и останусь.

Он закурил трубку, включил приемник, отвлечься хотел – передавали утреннюю гимнастику. Отроковица вернулась с разлива и сразу заметила его состояние.

– Что-то молодец не весел, – и засмеялась дразняще, отчего Стасу стало еще горше. – Отдай сейчас же мои вещи.

– Какие веши? – спросил он.

– Кончай дурачиться, отдай. Он у меня единственный.

– Кто?

– Купальник. На растяжке висел… Ну, хочешь, осенью тебе подарю?

Он вскочил, огляделся.

– Я не брал… Женя, я не брал!

– Куда же он делся? – Отроковица подошла к палатке. – Здесь был, все обыскала…

– От палатки не отходи! – уже на бегу крикнул он.

Кедровник был вперемешку с пихтачем, солнце пробивало его, и видно было далеко. Нарезая полукруги, он обежал весь примыкающий к лагерю лес и наконец в глубине нашел снежное поле – осевшее, рыхлое, с проталинами вокруг деревьев, но миновать его, не оставив следов, было нельзя.

Сделал два полукруга, каждый раз выходя на опушки – ни единой вмятины, чистый, колючий от желтой хвои: если кто-то и приходил, то со стороны вырубки или от речных разливов, а на подстиле следа не остается…

Рассохин вернулся к стану, изобразил как мог непринужденный вид.