А тут дичи еще меньше. Только мы с тобой…

— Заткнись, — я швырнул бесполезную теперь винтовку на ворох соломы и вытер рукавом лоб. — И без тебя тошно.

— Ты убил их вожака, это их задержит. Верно. Но когда они вновь осмелеют —нам п*здец.

— Что ты предлагаешь? — процедил я.

— Брось меня, – вдруг ровным голосом проговорил Иван. — И спасайся.

— Иди на х*р!

— Ну, как знаешь… Вдвоем нам не выжить. Я бы тебя бросил… Если бы мог сам передвигаться.

Даже думать об этом было мерзко.

— И с чего такая щедрость? — я с подозрением уставился на Погибова. — Зачем жертвовать собой ради меня, я же тебя выследил? А ты меня перед этим едва не убил. Так в чем подвох?

— Ты должен их спасти, – еле дыша, проговорил проповедник.

Карьера его, кажется, заканчивалась, как говорят, на пике славы. Старик совсем не жилец.

— Кого?-- выдохнул я.

— Сам знаешь кого. Пещера на южном склоне холма, того холма, макушка которого раздвоена. Один он такой. Там их найдешь.

— А почему сразу не сказал?

Погибов молчал…

— А-а… Я понял! Ты надеялся сам их спасти. Так? Но для этого тебе пришлось бы меня убить. Правильно?

— Пришлось бы, — Иван вдруг бодро поднялся и сел на повозке, словно совсем и не был ранен. Скинул с себя тулуп.

— Ты что задумал?

Он сорвал с руки повязку. Кровь выступила из колотой раны на плече:

— Прощай, мент. Уходи и спаси их.

Он сполз с повозки, чуть на завалившись на землю. Но устоял. И, шатаясь и подволакивая ногу, захромал назад, пошел прямо на волков, что шныряли чуть поодаль, провожая нас горящими голодными глазами.

Лошадь, почувствовав облегчение, засеменила с новыми силами. Одной рукой я держал вожжи, а другой держался за оглоблю саней. Силы мои кончились еще час назад. Шел на адреналине и желании выжить. Сдохнуть бесславно, как дичь, совсем не хотелось.

И от меня еще зависит как минимум шесть жизней. Женщинам Погибова зимой в пещере одним не выжить. Я должен дойти до дома Ксении и дождаться помощи. А уж тот холм с раздвоенной макушкой я запомнил. Как раз там и напал на меня бывший чекист.

Я еле поспевал за лошаденкой и больше не оглядывался. Судя по визгам, грызне и рычанью, дележка добычи и пиршество уже началось. Но Иван даже не вскрикнул…

***— Очнулся, герой? — голос Горохова прозвучал как-то глухо, будто из глубины колодца."

"Я открыл глаза. Надо мной навис силуэт знакомой широкой туши следователя в белой, застиранной до дыр медицинской накидке с веревочками.

Пахло спиртом, витаминами и хлоркой. Я привстал на локте. Панцирная кровать отдавала скрипом. Никелированная спинка недосчитывалась нескольких крашеных прутьев. Я вспомнил почему-то, что такие прутки-трубочки в моем детстве считались дефицитом. Ребятня мастерила из них пугачи, приспосабливая прутья в качестве стволов.

Горохов протянул руку.