Шкаф был устроен более, чем странно — не было обычной перекладины с вешалками, зато всю внутреннюю поверхность украшали разнообразные крючки, прибитые в два, а местами в три ряда. Гардероб Элен очень скуден.

Тут у меня возникло еще одно затруднение — траур. Я не представляла, как в этом мире принято выражать скорбь. Решив, уточнить позже у Линка, я ткнула рукой в одно из трех висящих на крючках платьев.

Оно было спокойного серого цвета, из толстой мягкой шерсти, когда-то видимо, дорогое, а сейчас изрядно заношенное и лоснящееся на локтях.

Процесс одевания вызвал у меня раздражение. Прямо на фланелевую рубашку, в которой я спала, Берта, через голову, натянула на меня платье, зашнуровала его на спине, достала потертый кружевной воротник и попыталась накинуть на шею. Мне совсем не нужна была эта ветхая роскошь.

— Нет, Берта, в знак печали и скорби я не буду пока носить кружева.

В ее лице что-то смягчилось, очевидно и она вспомнила о том, что Элен не просто поцарапалась сама, но и потеряла отца и мать. Минуту подумав, она еще раз заглянула в шкаф, открыв уже другую дверцу, ту самую, с зеркалом.

Там оказались вполне обычные полки, шустро пробежав по ним взглядом, она выдернула с одной из них огромный шерстяной платок темного, тускло-серого цвета. Совершенно такой, какие в моем мире любили носить бабульки. Кажется, их вязали из козьей шерсти. Встряхнув, она накинула его мне на плечи и закрыв шкаф, отодвинулась, давая мне возможность посмотреть в зеркало.

Сейчас, при дневном свете, я видела, что хоть одета как нищенка и тоща как палка, но, в целом, у меня довольно миловидная внешность. Пожалуй, не помешало бы еще привести в порядок волосы. Берта уже стояла рядом, держа в руках широкий деревянный гребень. Она усадила меня на стул и тяжело вздохнув, споро расчесала волосы, свернув их неким подобием улитки и заколов почти обычными шпильками. Только не черными, к которым я привыкла дома, а медными. Потом забормотала:

— Куда же я сунула… — роясь в бездонных карманах фартука. Наконец вынула небольшой моток довольно широкой атласной ленты черного цвета и протянула мне на ладони:"

"— Вот… Кёрст Монкер послала…

Я посмотрела ей в глаза:

— Берта, я не шутила. Я действительно потеряла память и не знаю, что с эти делать.

Вздохнув и с жалостью покачав головой, она закрепила ленту у меня на голове довольно странным образом — траурной полосой на лбу, скрепив на затылке вынутой из кармана булавкой. Снова, порывшись в карманах, вытащила маленькие ножницы и обрезав остаток ленты, протянула мне со словами:

— Вот, тут еще кёрсту Линку и кёрст Эжэн хватит.

— Спасибо, Берта. Я очень благодарна и тебе и кёрст Монкер за заботу.

Не важно почему эта самая кёрст Монкер решила помочь соседям, но я действительно была ей благодарна.