— Но я, блин, правда рад, что все так вышло… что Маринка не лярва какая-то, которая тебя тогда вот так кинула… ей тоже совсем не сладко было…

Мажарин дернулся, чуть отъехав вместе со стулом от края стола.

— Не сладко? Мне даже удавить за все это некого, понимаешь? — сказал не громко, но так, что Савин похолодел. — Что они с ней сделали… со мной… Думаешь, я радовался, когда они подохли? Нет. Потому что легко умерли.

Теперь понимаю, что слишком легко. Они не так подохнуть должны. Я тебе даже словами не могу описать, что бы я с ними сделал… даже высказать не могу, — говорил тихо.

Витя кивнул. Смутное он имел представление обо всей ситуации, Серега почти ничего не рассказал, но сейчас не время задавать вопросы, проясняя неточности понимания. Надо дать ему выговориться. Просто выговориться. Может, легче станет.

Но Мажарин замолчал. Закаменел, закусив губу, чтобы не выпустить из себя рвущийся из горла вой. Глубоко вздохнул, втягивая в себя побольше воздуха — и мысли пошли потоком, отчаянные, дерганные, и свело что-то в левой половине груди, стянуло.

Только подумаешь, что уже испытал достаточно, чтобы жить, не удивляясь, но жизнь дерьмовая снова волной накрывает. Снова превращает внутренности в кроваво-пенистое месиво, что задыхаешься, захлебываешься…

Как же ты, родная моя… как же ты…

Даже думать стало невыносимо: мысли рваные, без окончания. Сердце, казалось, рассыпалось на мелкие кусочки. Кровь в венах запульсировала — можно пульс считать, не прикасаясь к руке.

Маринкино лицо забелело перед глазами, голос застучал в сознании.

Семь лет у него валялись ее украшения. Через семь лет узнал, что они фальшивые.

Эти семь лет жизни тоже фальшивые. Все семь лет не от того лечился и не тем болел.

Ярость, черная и бессильная, стянула тело острой проволочной болью. Он в ней потерялся. В них. В боли, злости, ярости.

И песок в глаза, пыль его растерзанной, растертой кем-то в порошок жизни…"

"— А твои на даче сейчас?

Витя на пару секунд растерялся от странного вопроса.

— Нет.

— Отвези меня туда.

— Одного?

— Нет, — усмехнулся Мажарин, приходя в себя, — нас двоих. Меня и беленькую.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Серега, может, это и глупо звучит, но все не так уж плохо…

Савину не понравилась эта идея, но едва ли Мажарина сейчас можно переубедить.

Может, и не стоило переубеждать…

— Все охеренно, Витек, не переживай, — прочитал по лицу его сомнения, — закроешь меня там на два дня, никуда я не денусь. Не в состоянии буду, — снова мрачно усмехнулся и, пошарив в карманах пиджака, выложил на стол ключи от квартиры и машины, документы, сотовый: — А это пусть у тебя побудет. Вернешь, когда за мной приедешь. Только раньше не приезжай.

Послезавтра.