— Я бы с тобой, милая моя, поплакала, да я все уже давно выплакала, — еще тише проговорила бабушка, обняла сильнее, и Марина сильнее заплакала.

В женских руках плачется по-иному. Слезы текут свободнее. И какие-то они другие.

Совсем не сдержанные и очень горькие, хотя должны быть солеными. Но они горькие, будто вся накопленная горечь со дна души поднялась и наружу хлынула.

— Давай-давай, деточка, успокаивайся. А то Сережа скажет: довела кочережка старая до слез."

"— Да прям. Не скажет, — улыбнулась Марина и прокашлялась. Голос осип, словно простыла, а на душе стало так просто и тепло, словами не высказать.

 — Спасибо…

Можно было и не краситься…

Пока Марина умывалась, Мажарин вернулся и, встав в дверях ванной, внимательно посмотрел на Стэльмах.

— Чего встал? — одернула его бабушка. — Иди за стол.

Мажарин то ли возразить хотел, то ли спросить что-то.

— Иди, — настойчиво сказала баба Шура. — Не лезь. Может, нам о своем, о женском поговорить надо было. Иди-иди, а то все остыло уже, — ворчала, подталкивая внука в сторону гостиной.

Сергей не стал спорить, сокрушенно вздохнул и уселся за стол. Ничего не стал у Марины спрашивать и ничего не стал говорить.

Она через минуту присоединилась к нему. Глаза блестели, но не от слез. Лицо, хоть и заплаканное, но другое.

Изменилось что-то в нем. Светлее оно стало, будто солнце лучами обласкало.

— Так, Сережа, налей нам с Мариной чего-нибудь.

— Тебе же нельзя.

— Иногда можно, — сказала баба Шура, и Марина улыбнулась ее строгой решительности. — Ну не это же! — пожурила, когда он потянулся к вину. — Там у меня в шкафчике стоит хороший.

— Понял. — Сергей поднялся, пошел на кухню и вернулся с коньяком.

***— Блин, Мажарин, я, кажется, напилась.

Я снова плохая девочка.

— Не, кажется, а напилась. С трех стопок коньяка уехала, мажорка моя упоротая, — засмеялся

Сережка и теснее прижал Маринку к себе.

— Не уехала, а улетела, — хихикнула Стэльмах, пылко отвечая на объятия любимого.

Время, наверное, около трех ночи. Они сидели на лавочке в парке у дома

Мажарина. Вернее, Сергей — на лавке, а Маринка на нем, уткнувшись носом в шею. Не настолько она была пьяна, как сказала, другое ее охватило чувство: слабость, какую рождает только душевное спокойствие.

Ночь душная и пряная, как перед дождем.

Но ничего не чувствовалось. Ни ночных ароматов, ни духоты — только тепло мажаринского тела, его сильные крепкие руки на спине, горячие губы и виска. И ничего Марина не слышала, кроме шепота родного голоса.

Давно не курила, но представила, что ощутила, если бы сейчас втянула в себя дым.

Понравилось бы? Может быть.

— Сереженька, прости меня за сегодняшнюю истерику, — прошептала и, хотя чувствовала себя растекшимся желе, собрала все силы и крепко стиснула его плечи, — я не специально.