Бросаешься из крайности в крайность, пока не остынешь. Казалось, что могло — отболело, но жизнь насмехается: «Нет-нет, я еще похрущу твоими костями… еще кое-что осталось…», — и появляется Стэльмах…

Бабуля открыла сразу: ждала же. Распахнув дверь, улыбнулась, весело и удивленно блестя глазами, и отступила в сторону, пропуская гостей в прихожую. Мажарин поцеловал бабушку в щеку, заботливо осведомился, как она себя чувствует. Получив ответ, что все отлично, успокоился.

— Вот так встреча, да? — будто за бабу Шуру сказала Марина, скупо и неловко улыбнувшись.

— Все как в жизни. То встречаемся, то расстаемся… — отозвалась старушка и бросила перед

Мариной комнатные тапки.

Маринке не нужны тапки, но она надела их, проявляя к старушке уважение.

Все не так уже в этом доме. Новый ремонт, уютная обстановка, спокойные цвета, классическая мебель. Неизменна только сама бабушка: она по-прежнему смотрит на Сергея с обожанием и по-прежнему не задает неудобных вопросов.

Морщин на ее лице прибавилось, волосы стали совсем седы, глаза чуть поблекли, но живость та же — жизнелюбие в каждом жесте.

— Сережа, сходи в магазин, — попросила Марина, пока баба Шура возилась на кухне, делая последние приготовления перед ужином.

Теперь на кухне у нее только небольшой столик для завтраков на два места, а в гостиной большой круглый дубовый стол с удобными стульями.

— Зачем? — недоуменно спросил он.

— Зачем-нибудь. Сходи купи чего-нибудь. Просто сходи. Оставь нас на пару минут.

Мажарин помедлил. Подумал. И все же направился в прихожую, хоть по лицу было видно, что не понравилась ему эта идея.

— Сынок, ты куда? — крикнула баба Шура.

— За вином! — хлопнул дверью.

— Так есть же… — зашла в гостиную и, чуть обескураженно глядя на Марину, поставила на стол бутылку вина.

— Это все из-за меня. Все, что с Сережой произошло, это все из-за меня. Я не хотела… мой брат был против того, чтобы мы встречались…, это он все устроил… и со мной, и с ним… — быстро заговорила Марина, боясь, что, прервавшись, не сможет продолжить. Никто ее не заставлял, не просил, был у нее выбор: смолчать или рассказать правду, и на этот раз она решила не начинать жизнь с Мажариным со лжи.

Баба Шура молча выслушала о негодяе-братце и его деяниях. О роли Харина Марина умолчала, о таком не расскажешь.

— Ты чужие-то грехи на себя не бери, — усевшись рядом, тихо сказала старушка, подняла сухощавую руку и погладила Марину по голове.

— Как не брать-то… — всхлипнула Стэльмах и разрыдалась.

Легко баба Шура коснулась, только чуть волос, почти не ощутимо, но словно к себе притянула. Маринка и пригнулась, приникла к ее плечу и заплакала.