О страшном Парамон умел говорить обыкновенно, с таким же невозмутимым лицом он просил Душечку принести к обеду чекушку или посыпать вареную картошку свежим укропом.

— А что с трупом-то сделали?

Савелий долгим взглядом смерил воспитанника, как будто бы удивлялся его наивности, а потом, все так же обыкновенно, отвечал, как будто речь шла не о человеческих жизнях, а о кульке сардин, купленных на базаре.

— Понятно что, — пожал плечами Парамон. — Твой батюшка тоже был не один. Разрубили злодея на куски да сложили в корзины, а там снесли в поле да зарыли поглубже, чтобы никто не докопался.

С тех пор он без охраны не ходил. Но через месяц достали все-таки твоего батюшку. Вызвал его как-то к себе начальник поселений. И надо же такому случиться, в это время, кроме двух рабов, у него никого не было. Да и то один из тех, что некогда Дрыну служил… Когда он к дому стал подходить, тогда его и зарезали. Царствие ему небесное, — размашисто перекрестился Парамон и поклонился в пол. — Матушка твоя горевала шибко о нем. Дважды ее из удавки вытаскивали. Последний-то раз едва откачали, из горла у нее пена пошла желтая. Что греха таить, дурная она стала. Ты уж извини меня, Савельюшка, она и раньше моралью-то не блистала, а после этого и вовсе покатилась. Ладно по мужикам бы шастала, а то ведь и тебя продала. Однажды я выкупил тебя за штоф водки. А потом твоя матушка померла с перепою. Признаюсь, Савельюшка, я все опасался, как бы ты в нее не пошел, больно уж она водочку любила. А ты нет, в батюшку вышел, а он кремень был, — уважительно протянул Парамон. — Едва только рот откроет, а сразу видно, что голова. Гляну я на тебя, Савельюшка, и только диву даюсь, ты даже ходишь так же, как он. И характером таковой. Что и говорить, на Хитровке вырос, а в дерьме не выпачкался. Вот что значит дворянская кровушка.

Часы пробили полночь, напомнив о быстротечности времени. Трактир уже заперли на щеколду, и приказчик уже в который раз бросал взгляд на именитых гостей. Половой продолжал усердно натирать ветошью столы. Похоже, что гости не торопились. Хуже всего было то, что выпроводить за порог не представлялось никакой возможности. А потому целую ночь напролет старшему приказчику, осоловелому от бессонницы, придется выглядывать из-за прилавка и, мило улыбаясь, делать вид, что он несказанно рад полуночным гостям.

«А попробуй поступить иначе! — с содроганием думал приказчик. — Заявятся в трактир пара громил да перережут глотку!»"

"— Чего же ты замолчал, Савельюшка? — ласково спросил Парамон Миронович.

— Что ты хочешь от меня услышать, Парамон? — усмехнулся Савелий. На столе стоял бокал с пивом, здесь же, в глубокой глиняной тарелочке, лежали мелкие сухарики.