Он испугался за своего ребенка, зачем тогда он на себя наговаривает?

Сердце начинает стучать с удвоенной скоростью, уши закладывает. Горло перехватывает, кажется, я вот-вот задохнусь. Это похоже на паническую атаку, у меня уже было такое. До сих пор помню ужасное состояние выпотрошенности и опустошенности после того, как она отступила.

— Что с тобой? Тебе плохо? — бывший муж наклоняется надо мной, только я вижу, что мыслями он уже далеко. Это и правильно, и ненормально одновременно.

Правильно, потому что он отец. Ненормально, потому что я сейчас здесь и с ним, а как раз я тут абсолютно лишняя.

И бесполезная.

А еще ненормально, что мне хочется его как-то поддержать. Утешить. Сказать, что я его хорошо понимаю. И это чистая правда, я его сейчас действительно понимаю. И искренне сочувствую. Но голос разума, как выясняется, живет независимо от всяких атак, и панических, и не панических.

«Соня, ты точно уверена, что тебе хочется во все это окунаться?»

У Рустама ребенок от другой женщины, и только с ней они должны друг друга утешать и поддерживать.

Хватаюсь за чашку с остатками мятного чая. Надеюсь Рустам не заметит, как у меня трясутся руки.

Выпиваю все до последней капли, и становится немного легче. По крайней мере, проходит сухость во рту. И понемногу отступает паника."

"Стараюсь мыслить здраво и рассудительно. Между нами пропасть в десятки, сотни километров, и никакие слова, даже самые правильные, не могут ее сократить. Потому что настоящие отношения не в словах. Они в поступках.

Просто я как последняя дура поддалась очарованию вечера. А ведь я себя знаю, придумать то, чего нет, для меня раз плюнуть.

Загоняю в самую глубь несмелые возражения о том, что вечер в самом деле был приятным.

Теплым, тихим, вкусным…

Глупости все это и чушь. Самая большая ошибка — это оборачиваться и каждый раз возвращаться в прошлое. Никто не может туда вернуться, машина времени всего лишь красивая выдумка.

Делаю над собой усилие и поднимаюсь на полностью ватных ногах. Надеюсь, со стороны это не слишком заметно.

— Поезжай в больницу к ребенку, Рустам, — говорю, не допуская возражений, — я возьму такси.

Но он молча берет меня за локоть и ведет к выходу. Я иду, физически ощущая болезненный спазм в области солнечного сплетения.

Говорят, в этом месте у людей прячется душа. Как же она может у меня болеть, если там все выгорело? Или нет никакой души, это еще одна красивая сказка?

Я позволяю Айдарову усадить себя в машину главным образом потому, что не представляю, как еще можно оторвать его от своего локтя. До отеля доезжаем, больше не проронив ни слова. Рустам скупо прощается и уезжает, а я медленно бреду к коттеджу.

Если бы на мне был индикатор, показывающий уровень заряда, он сейчас тревожно мигал бы красным.