— А вы, значит, не верите во всё это?"

"— А во что тут верить? Люди умирают, Андрей Григорьевич, всегда так было: от болезни, от войны, от старости и ран. Смерть — это не мистика, это жизнь. А дом добрый нам достался. Правда, топить приходится много зимой, в холодное время мы часть комнат вообще закрываем, нам на четверых хватает и трети от его площади.

— У вас, значит, есть еще дети?

— Тоже сын… Игорь. Ну хоть он нормальный, — тихо скрежетнул зубами глава семейства.

Я не ответил. Мы стояли у старой калитки. За ней начинался двор, заросший лопухом, с облупившейся скамейкой у штакетника.

Забор был не чета строению и смотрелся, как колченогая дворняжка рядом со старым породистым догом.

На втором этаже вспыхнул свет.

— Анна, наверное, зажгла. Проходите, Андрей Григорьевич.

Я шагнул внутрь.

Хозяйка встретила нас в широкой прихожей. Женщина невысокая, с тихой улыбкой и такими глазами, в которых сразу угадывалось — живёт по мужу. Таких, как она, в народе называли «мягкая подушка под жёсткое плечо». Она поздоровалась, даже, мне показалось, поклонилась еле заметно головой. Одёрнула фартук и виновато взглянула на мужа, как будто ждала от него команды.

— Это Андрей Григорьевич, проверяющий из Москвы по линии милиции, — представил меня хозяин, а вот супругу назвать не удосужился.

Та в ответ улыбнулась и проговорила еле слышно:

— Анна Васильевна, очень приятно…

— Накрой на стол, — бросил Леонтий Прохорович. — Чай поставь. Мы с Андреем Григорьевичем поговорим.

— А Гриша?.. — робко спросила она, поправляя соскользнувшую прядь.

— Заявление подано, ищут уже. Вот, Андрей Григорьевич как раз на контроле держит.

— Всё будет хорошо, — сказал я мягко, стараясь приободрить её.

— Разберёмся, где он и почему пропадает. Но прежде — небольшая формальность. Сейчас сюда приедут сотрудники — осмотр проведут, но вы не волнуйтесь.

— Осмотр?.. — в глазах Анны Васильевны мелькнула тревога. — А… искать Гришу?

— Понимаете, — сказал я, — это стандартная процедура. Так положено.

— Не дрожи, — отрезал Лазовский, — надо — значит, надо.

Женщина кивнула, почти беззвучно, и исчезла в недрах дома — так, словно растворилась в его старинных стенах. Через несколько минут в гостиной, просторной и внушающей почти физическое чувство тяжести, появился поднос.

На нём — пузатый заварник с потемневшими от времени стенками, пара чашек с тончайшими, как у кукольной посуды, витиеватыми ручками. Позолота на них местами стёрлась, но именно это придавало им подлинность — это была не бутафория, а будто сама память о времени, в котором эти чашки, возможно, стояли в буфете промышленника.

Сама же гостиная напоминала старую театральную декорацию, забытую после последнего спектакля.