Если бы я не знал, что это первый сексуальный опыт Лейлах, то решил бы, что имею дело с опытной нимфоманкой.

К утру я был пуст и телом, и душой. Разве что шаловливая мыслишка вертелась в голове: интересно, что она расскажет будущему мужу об этой ночи? Наверное, что-нибудь ужасное и жалостливое. Хотя возможны варианты. Мне как-то позвонила бывшая боевая подруга, у которой, судя по ее манере общаться, в роду были одни датчане. Она не могла понять, почему сбежал очередной мужик.

— Он спросил: «Тебе хорошо было?». Я ответила: «Бывало и получше!», — поделилась она подробностями их первой и последней ночи.

После завтрака, пока грузчики заканчивали заполнять трюм шхуны рулонами тканей поверх всякого мусора, притащенного казаками, я проводил Лейлах до ее дома. Путь пролегал через пакгауз, где я нагрузил ее и себя рулонами хлопковых тканей разных цветов. В шхуну все не влезет, а остаток казаки сожгут, потому что надкусить не смогут. Может, Лейлах сошьет из них красивое платье и привлечет какого-нибудь состоятельного мужичка."

"Она жила в небольшом по местным меркам двухэтажном доме с плоской крышей.

Здание с двух сторон ограждало маленький прямоугольный дворик, с третьей была глухая стена соседнего дома, а с четвертой — высокий глинобитный дувал. Ворота нараспашку. Во дворе пусто, ни собаки, ни кошки, ни кур. Нынешние турки не жалуют домашних животных, за исключением лошадей.

— Мама! — позвала Лейлах.

На зов никто не вышел.

— Мама! — повторила она уже испуганно, со слезами в голосе.

В левом крыле, в котором на каждом этаже было по два узких окна, закрытых решетчатыми ставнями, послышались медленные шаги. Открылась наружу одна из двух деревянных дверей, дальняя, ведущая на женскую половину, выкрашенная в темно-красный цвет, и во двор выглянула, щурясь от яркого солнечного света, толстая женщина с седыми усами под толстым носом.

На ней была черная свободная одежда, похожая на рясу. На голове черный платок. Я решил, что это служанка.

— Мама! — в третий раз крикнула Лейлах, теперь уже радостно, и, уронив на утрамбованную землю рулоны, бросилась к женщине.

Обнявшись, обе заревели навзрыд. У меня сразу завертелся в голове вопрос: через сколько лет Лейлах станет такой же толстой и усатой? Самое позднее, годам к тридцати.

Я кинул принесенные рулоны до кучи и вышел со двора, закрыв ворота. Я научил Лейлах, что говорить, если опять вломятся казаки, но на всякий случай выцарапал кинжалом на дувале оленя, пронзенного стрелой — герб казаков. Кстати, оленя они называют еленем. Наверное, рога у казаков ассоциируются с именем Елена, хотя сомневаюсь, что кто-то из них читал Гомера.

Глава 49

Тартану с тканями я продал в Гезлеве татарским купцам.