Бог не кто-то, бог конкретно — ты.

Пока я обдумывала все это, машинально отпивая чай из красивой фарфоровой чашки, взгляд Михаила совсем погас. Он принял мои размышления за неуверенность, за нежелание сменить веру. Опустил глаза в стол, и сказал страшное:

— Я прикажу его выпороть.

Эта фраза вырвала меня из раздумий.

— Выпороть?! Кого выпороть?!

— Отца Паисия — глаз он от скатерти так и не оторвал.

— За что, Михаил?! Как это возможно, священника — выпороть?!

Мне казалось, что он сошел с ума, говоря эту несуразицу! Правда оказалась даже грязнее и страшнее, чем я думала.

Не поднимая глаз, Михаил проговорил:

— Я его хозяин и он обязан мне подчиняться!

Я охнула и закрыла рот рукой — до меня, бестолковой романтичной дурищи наконец-то дошло! Этот священник, как его там... Ну, отец Паисий — он крепостной! Раб, бессловесный и бесправный раб! Так же, как и большая часть людей вокруг...

Слезу потекли у меня из глаз непроизвольно — слишком шокирующим было это осознание. Михаил кинулся ко мне, сел прямо на пол и заглядывая мне в лицо, целуя руки, бессвязно уговаривал:

— Мадлен, милая... Мадлен, прошу тебя.

.. Прошу, не плачь... Мы обязательно обвенчаемся, я не откажусь от тебя ни за что! Не плачь, солнце моё...

Я резко вытерла глаза прямо рукавом, не заботясь о приличных манерах и, глотнув чаю, чтобы сбить комок в горле сказала:

— Не смей! Он не преступник и не злодей, он живой человек! Михаил, ка к ты мог об этом подумать?! Пороть человека — за что?! За то, что он защищает свою веру?!

— Но, Мадлен, он не дает возможность нам вступить в брак! Поверь, я не изверг и никогда не приказывал пороть кого-то просто так... Возможно, я ляпнул глупость, прости меня, душа моя, прости.

.. Но это просто от злости и бессилия!

— Михаил, я сама поговорю с отцом Паисием. Православие, пожалуй, даже ближе моей душе, чем католичество...

— Ты... Ты правда?! Мадлен, ты готова перейти в мою веру?!

Михаил покрывал мои руки поцелуями, а я с ужасом думала, что совсем не так я представляла себе Россию. Чисто теоретически, конечно, я знала о крепостном праве. Но теория и практика — вещи разные. Осознавать, что каждая служанка в доме, каждый дворовой или конюх — раб — было очень тяжело.

Думать о том, что мне придется в этом жить -- еще тяжелее. Пожалуй, в этом вопросе легкомысленная Франция сильно выигрывала у Российской империи.

К отцу Паисию я отправилась без Михаила, в сопровождении только Софи и Афанасия. Брать его с собой мне просто не хотелось, я верила, что найду общий язык со священником, а он слишком горяч и может все испортить.

Дом священника не слишком отличался от домов крестьян. Добротный бревенчатый пятистенок, просто — чуть больше размером, чистые широкие сени с окошечком.