Я тебя даже на руки взять не мог, потому что ты сразу в крики и визги, будто ты меня возненавидела с первого, своего вздоха.

Я не буду плакать. Не буду.

— И чем старше ты становилась, мне, как отцу, легче не становилось. Ты обижалась, кидалась кашей, кусалась… И лишь иногда у нас выходило поиграть, подурачиться. Я себя с тобой чувствовал, как на минном поле, и любой неверный шаг мог окончиться истерикой.

— Только не говори, что ты ушел из семьи из-за дочери-истерички, — сипло шепчу я.

— Нет… но… когда ко мне подошел Коля и вежливо попросил поиграть с ним в мяч. И за всю игру ни разу не упал на спину с криками и визгами, я был удивлен.

Коля — это сын его любовницы. Он моего возраста. А еще он мерзкий и хитрый говнюк, которому я бы и сейчас с удовольствием откусила нос.

— А я не зря пришел, — Адам откидывается на спинку стула, зло буравя взглядом моего отца, — вы отличный пример, кем не надо быть со своим ребенком.

— Да, я был плохим отцом для тебя, — тоскливо смотрит на меня. — И это чувство несостоятельности и вины всегда со мной. Каждая наша с тобой встреча заканчивается моим поражением.

— Так ты каждую нашу встречу воспринимал, как войну с маленькой девочкой?

— Я рядом с тобой был беспомощным, Мила.

И тут мое внимание переключается на водителя Алексея, который шагает мимо окна, у которого мы сидим. Он косит заинтересованный взгляд на моего отца, а затем, заметив, что я на него смотрю, делает вид, что он тут просто прогуливается.

— Я не был и не смогу стать для тебя героем.

— Ты меня не любил, — тихо отзываюсь я.

— Не говори так.

— Не любил, — повторяю я.

Вот оно логичное объяснение, которое я пыталась найти все эти годы. Мой отец меня не любил.

Поэтому я была слишком громкой, слишком капризной, слишком злой.

— Вот ты опять начинаешь, — отец хмурится.

— Возможно, в тебе было зачатки чувства долга передо мной, — слабо улыбаюсь я. — Но той безусловной любви, в которой нуждается ребенок, в тебе не было. Я должна была правильно играть в мячик, чтобы ты меня полюбил.

Сердце и легкие распирает колючая боль, но я впервые не хочу бежать и прятаться от нее.

Потому что мне есть с кем ее сейчас прожить. С Адамом, который сжимает мою ладонь.

— А за тех, кого не любят, не борются, — шепчу я.

— Мила…"

"— Я ведь и на руках мамы кричала, и с ней на прогулках падала на спину, и в нее кашей плевалась, — тихо продолжаю я. — И в наших с ней играх я тоже фигней страдала. И она тоже чувствовала себя слабой и беспомощной с маленьким чудовищем, которого родила, но… любила меня. Любила меня неправильной, громкой, капризной. Любой. Для того, чтобы она была рядом, мне не надо было соответствовать рамкам и условиям и что-то ей доказывать.

Мимо опять шагает Алексей и вновь косится на моего отца. Адам медленно выдыхает.