И к вопросу моего развода, — Адам усмехается. — Я с ним решил повременить, пока не встану на ноги. Моя жена так обрадовалась, что я калека, но не учла одного момента, что ей будет не комильфо меня кидать такого немощного и слабого. Все бы очень возмутились, осудили ее, а она предпочитает быть в глазах других со всех сторон положительной… И я позволил ей быть мученицей, которая героически ставит мужа на ноги.

— Зачем?

— Затем, что цель развода на тот момент потеряла для меня ценность.

— И как только ты встал на ноги, ты развелся, — разочарованно отзываюсь я.

— И поверь мне, — Адам тихо посмеивается, — эти четыре года для Дианы были испытанием, но ее все предупреждали, что восстановление мужа после такой страшной аварии будет очень сложным.

И они были правы. Она тут так истерила, — цыкает — и ведь сама виновата в том, что так боялась осуждения родственников, друзей, общественности. Ею было легко манипулировать.

Сглатываю вязкую слюну.

— Я надеюсь, что ответил на все твои животрепещущие вопросы? — небрежно подхватывает футболку с пола. — Ты удовлетворена разговором об аварии и моем разводе? И не искал я тебя в первые несколько месяцев, потому что в бессознанке валялся, Мила.

В реанимации, а после как-то все закрутилось. Не до тебя было, — натягивает футболку и раздраженно оправляет ее на груди.

Он бы умер, а я бы и не узнала этого. Мне становится жутко, ведь я все равно глубоко в душе лелеяла надежду однажды с ним встретиться.

— Может, я бы не была рядом с тобой, но очень бы этого не хотела…

— А толку-то от твоего желания? — касается пальцем моего подбородка, вынуждая поднять лицо. — Ты бы и на мои похороны не пришла из-за своей гордости.

Я же был женат. Да ты до сих пор цепляешься за это. И ведь ничем не покроешь такие обвинения. И я от них устал.

Уходит и не оглядывается. Так себе у нас вышел разговор. Чувствую себя муторно и стремно.

Могла ли я переступить через себя и свои глупые принципы, чтобы побыть с Адамом в реанимации и подержать его за руку?

Нет, не смогла бы. Я бы не смогла держать женатого мужчину за руку и шептать ему, что я жду его пробуждения и что буду рядом в любом случае. И мне гадко от самой себя.

* * *— Сейчас он не такой вредный, каким был раньше, — за спиной раздается шепот Анны, мамы Адама.

 — И эти четыре года для всех нас были испытанием.

— Вы подслушивали? — оглядываюсь.

— Любопытство — это мой главный грешок, — Анна пожимает плечами. — Это даже хорошо, что тебя не было рядом, когда он тут всех вокруг изводил.

— Что вы такое говорите.

— Знаешь, мы часто с Павлом выезжали в поле, где я кричала, — Анна приваливается плечом к стене.

— А как же насчет “и в здравии, и в болезни”?

— Ну вот, Дианочка и хлебнула его “и в болезни”, — Анна щурится.