— Я так люблю тебя, Дафф, что готов, как в сказках, подарить тебе весь мир. Сейчас, как никогда раньше, я понимаю всех этих сказочных героев.

Однако Дафна была настроена более реалистично.

— Мне не нужен весь мир, — сказала она с улыбкой. — Мне нужен только ты… И еще я хотела бы, чтобы ты снял наконец свои сапоги.

— О, ваша светлость! Ваше желание для меня закон.

Один за другим сапоги полетели на пол.

— Что-нибудь еще, миледи?

— Да, конечно. Вашу сорочку, пожалуйста.

Сорочка, пролетев по воздуху, опустилась на низкую прикроватную скамейку.

— Теперь уже все? — поинтересовался Саймон.

— Отнюдь нет. — Дафна, чтобы не произносить вслух этого слова, считавшегося в высшем свете весьма неприличным, молча указала пальцем на его брюки. — Вот и их туда же.

— Как это совпадает с моим желанием, миледи!

Ему доставил некоторые трудности этот процесс, так как брюки стали чересчур тесными при его теперешнем состоянии, но он преодолел все препятствия.

Последнее приказание Дафна отдавала, уже сидя на постели, откуда взирала на его действия.

— Что еще, ваша светлость? — спросил Саймон.

— Боже, но вы и так совсем голый! — воскликнула она.

— Как любезно с вашей стороны, что вы это заметили, — с признательностью ответил он.

Вообще-то ему было совсем не до шуток, и Дафна не могла не видеть этого воочию, однако не была еще расположена закончить игру, так легко и естественно возникшую на фоне недавних обоюдных терзаний.

— А я — нет, — сказала она.

— Что нет, ваша светлость?

— На мне еще осталась кое-какая одежда, милорд.

— В самом деле? Какая жалость! Но это поправимо, миледи.

И он исправил недоделанное.

Совершенно обнаженные, они стояли на коленях друг напротив друга на огромной кровати под пологом.

— Я хочу тебя, — проговорил он.

— Я знаю. Я тоже.

— Нет! — выкрикнул он со стоном. — Я хочу поселиться в твоей душе! В твоем сердце!

— Ты уже живешь там, Саймон, — со вздохом сказала она.

И затем речи иссякли, попросту стали не нужны. Он заполнил ее целиком: и душу, и сердце, и… все остальное.

Она извивалась, стонала; чувствовала, что растворяется, исчезает в волнах страсти, вернее, любви. Да, любви… Его любви.

Он понимал, что не может больше управлять собой — это выше его сил. Но делал над собой усилие, и не ради себя, а для нее, чтобы дождаться, когда и она… чтобы этот яростный миг они разделили друг с другом. Внезапно он ощутил, как все ее тело пронизала дрожь, она изогнулась, запрокинула голову, он увидел ее лицо… Никогда раньше в эти мгновения он не видел ее лица, поглощенный мыслью о том, чтобы семя не оплодотворило ее, и был сейчас поражен, даже напуган застывшим выражением безмерного счастья, полной отрешенности.

— О Господи, как же я люблю тебя! — вырвалось у него, и он продолжил свои движения.